Дня за два до поимки Бауэра Шамов сообщил мне по телефону:

— Нашли шофера из БАО. Все подтвердил, что говорил Буланов. И час совпадает, и место. Не мог он быть в лесу, где убили Терезу. Полное алиби. Слышал такое слово?

— Слышал. Значит, полный порядок, — сказал я с щетинным облегчением.

— Какой же порядок видит капитан Таранов? — гневно спросил Шамов.

— А тот, — в свою очередь рассердился я, — что не расстреляли невинного человека, как предлагали некоторые товарищи, чересчур скорые на руку.

Шамов не ожидал такого отпора с моей стороны, тем более что я еще ни разу не посмел ему перечить. Он заинтересованно переспросил:

— Кто ж этот скорый? Уж не я ли?

— Нет, я, конечно.

— Люблю, когда признаешь ошибки. На первый раз прощаю. А порядка и взаправду нет, — заключил он с необычной для него озабоченностью. — Население-то не поверит. Скажут, что отвели удар от своего, за убитую немку только испугом отделался. Получится, будто мы с тобой комедию в Содлаке разыгрывали, когда следователя привозили. Красиво, по-твоему?

Я согласился, что красивого мало, но как исправлять положение — не знал, в чем честно признался.

— Вот что, — другим, самым серьезным своим тоном сказал Шамов. — Твой полицейский прав. Раз не Буланов, значит, кто-то из местных. Пусть бросит все силы. Он что делает? Или только натрепался тогда?

Стефан никогда столько не работал, как в эти дни. Сутками из своего кабинета в комендатуре не вылезал, совсем почернел. Поэтому я уверенно доложил:

— Ночей не спит, только этим и занимается.

— И ты не спи. Я бы мог следователя в помощь прислать, но, честно говоря, боюсь, что вы со Стефаном за его спину спрячетесь и сами ручки сложите. А в этом деле главная сила — местные жители. Без их помощи толку не будет. Мобилизуйте всех, объясните задачу и добейтесь успеха. Ты меня слышишь?

— Так точно.

— На сегодняшний день это твоя первейшая забота. За нее отвечаешь головой. Все!

И до этого разговора проклятая «задача» не вылезала у меня из головы. Как всегда, когда поселится в башке трудный вопрос, живет он там безвылазно днем и ночью, зудит, как комар, чем бы ты ни занимался, и начинают вокруг него клубиться смутные предположения, этакие туманности без формы и содержания.

Кутерьма, поднятая Стефаном вокруг Бауэра, раздражала меня, отвлекала от главного — от раскрытия убийства Терезы. Я собирался тотчас же отправить эсэсовца в СМЕРШ, пусть там разбираются, кто он есть. Но пришел Стефан и сказал, что Бауэр во всем признался.

— В чем именно?

— В том, что он не рядовой, а штурмбанфюрер, что действительно ездил по лагерям и учил убивать.

— С чего это он вдруг признался?

— Поговорили по душам, убедил, что деваться ему некуда, только хуже будет, если станет запираться… Он и признался.

К сообщению Стефана я отнесся с недоверием и приказал привести Бауэра.

Теперь он сидел на том же месте, где вчера, и подробно рассказывал, кем и где служил, в каких лагерях и когда бывал. Как положено, старался приуменьшить свои злодеяния, ссылался на то, что действовал по приказу и убил лишь нескольких человек, все равно обреченных на смерть.

Он уже не прятал своих рук, прикрывал ими глаза, как бы в сильном волнении и сожалея о содеянном, нервно теребил рыжеватую шевелюру.

Я даже не слышал, что мне переводил Стефан, все смотрел на руки Бауэра, и туманность вокруг убийства Терезы вдруг рассеялась, вернее наоборот, уплотнилась, приобрела различимые очертания верной догадки.

— Скажите, Бауэр, почему вы рубанули по шее Терезу? — спросил я и сам удивился наивности своего вопроса. Светловолосый, широкоплечий человек, которого Гохард видел в то утро в лесу, и Хаммерман из рассказа Томашека, и Бауэр, сидевший передо мной, слились в моих глазах воедино. Его рука-молоток как будто склеила разрозненные мысли. Чего я не мог понять, это причины убийства. Не верилось, что из-за грубой провокации такой матерый волчище стал бы рисковать жизнью. Потому я так прямо, без всякой подготовки и брякнул.

Стефан не сразу перевел мои слова. Он тоже не ожидал такого поворота. Но тут же моя догадка перешла к нему, он сам поверил в нее и взглянул на меня с завистью — не ожидал от меня такой проницательности.

Бауэр так побледнел, что только лепестки шрама остались розовыми и выделялись на лице, как приклеенные.

— Какую Терезу? — чуть слышно спросил он.

— Нойхойзер.

Он явно струсил и тянул время, чтобы прийти в себя от нежданного удара.

— Никогда не видел эту женщину, — сказал он.