Барри, наверное, я устала. По-моему, мне лучше сделать перерыв. Тебе интересно? Джун».

* * *

Несколько минут я сидел, тупо уставясь на экран. Преодолеть подавленное состояние, в которое ввергло меня ее письмо, удалось не сразу. Придя в себя, написал ей следующее: «Грустная история. Хочется услышать продолжение, но только когда ты сама будешь готова».

Ответ пришел очень быстро: «Не пойму откуда, но у меня такое чувство, что ты и сам мог бы поведать не менее печальную историю…»

Я встал и посмотрел на ее окна. Джун теребила правую грудь, неподвижно глядя в угол комнаты, и казалась целиком погруженной в это занятие. О чем-то напряженно думала. Хорошо бы не о Дэвиде Хассельхоффе. Пришлось поломать голову, прежде чем у меня родился ответ: «Пока что очередь твоя».

Я стоял у окна, ожидая, пока Джун получит сообщение. Прочитав, она кивнула и улыбнулась. Ее руки снова застучали по клавишам.

«Арпеджио». «Хорошо. Только дай мне время. Может, напишу сегодня ночью, а может — завтра. То, что случилось потом, рассказать еще труднее».

Вдруг я вспомнил о Шейри и ее матери. Они были единым целым. Две подруги — помоложе и постарше. Шейри не почувствовала бы отвращения к матери. Конечно, нет. Всю жизнь Аннергет работала секретаршей. У секретарши нет денег, чтобы отправить ребенка в интернат. Об отце Шейри я ничего не знал. Не хватило времени.

Мне стало жаль Джун. Очень грустная история, несмотря на рассудительность, с которой она была изложена. Покинутый ребенок, многие годы ощущавший свою беспомощность перед пагубной страстью матери, сводившей ее в могилу. Запоздалое проявление отцовских чувств повергло ее в эмоциональный хаос, и ей пришлось самой себе доказывать даже подлинность собственного отчаяния. Хорошо хоть, что она себя не жалеет. Жалобы моментально вызывают у меня раздражение. Сейчас я с нетерпением ждал продолжения, хотя и не был уверен, что чтение будет легким. Пока рассказ Джун больше смахивал на трагедию.

В квартире старой дамы собирали вещи. Женщина примерно моего возраста поправила на плечах светло-голубую вязаную кофту с золотыми пуговицами, словно ей стало холодно при взгляде на предметы, которые предстояло упаковать. Она и молодой человек, скорее всего ее сын, бродили по квартире и, казалось, не могли решить, за что взяться сначала: за белье, посуду или просто что-нибудь выпить. Квартира походила на зал ожидания: вся мебель сдвинута, ковры скатаны. Грустная картина. Только позавчера старушку увезли, и вот уже стирают ее следы. Даже если она жива, для этой квартиры ее больше не существует.

Я смотрел на них, но не мог успокоиться, взгляд мой все время взлетал вверх, к окнам Джун — она опять что-то печатала, возле компьютера стоял бокал с вином. Может, она слишком много пьет? Пошла в мать? Правда, до сих пор я не замечал, чтобы она злоупотребляла спиртным, по ней не чувствовалось. С другой стороны, разве можно понять, что человек пьян, если он в инвалидной коляске? Шатает ведь, когда стоишь на ногах.

Молодой человек тем временем раскрывал принесенные коробки, а женщина мужественно выдвигала ящики комода, на котором мне когда-то привиделись любовные игрища итальянки и «спортсмена».

Мне вдруг вспомнилось, что написала обо мне Джун: «Ты хочешь оставаться невидимкой даже в словах?» Разве не о том же самом говорила и Шейри? «Ты это имел в виду? Ты видишь меня, я тебя не вижу, ведь верно?» У меня что, на лбу написано желание видеть других, оставаясь в тени? И откуда обе они это узнали?

Вдруг я осознал, что мысленно наделил Джун голосом Шейри. Вопросы хозяйки «аквариума» звучали у меня в голове так, словно их задавала Шейри. Может, спросить у нее номер телефона и поговорить с ней? Нет. Этого я не хотел. Телефон — не такая уж приятная вещь. С его помощью люди, подобные Матиасу, пробираются к тебе в душу прежде, чем ты успеешь захлопнуть дверь. А люди, похожие на Сибиллу, за простой фразой «У меня сейчас запись в самом разгаре» слышат: «У меня сейчас секс в самом разгаре». Телефон — инструмент террора.

Как дела у Аннергет? Осталось у нее хоть что-нибудь, ради чего стоит жить? Друг? Просто приятели? Те, кто в ней нуждается? Не звучит ли в тишине и ее дома отчаяние?

Почему-то я был уверен, что старая дама умерла. Двое визитеров спокойно ходили по квартире. От их первоначальной робости не осталось и следа, теперь они усердно разбирали ее вещи. К ним на помощь пришла итальянка.

Я вспомнил, что у меня есть небольшая программа «Токер»,[18] которой я до сих пор не находил применения. Но сейчас она, кажется, могла пригодиться. Я запустил программу и изучил вводную часть. Сначала следовало зарегистрироваться самому, потом предложить сделать это собеседнику, и тогда, выйдя в Сеть, вы могли общаться в реальном времени.

Я не стал сразу же высылать Джун приглашение, — не хотел ей мешать. «Может, напишу сегодня ночью, а может — завтра», — сказано в последнем письме. Что ж, заслуживает уважения. В вечернем небе огромное ярко-красное пятно с узкими полосками сиреневого и пурпурного постепенно через фиолетовый, серо-синий и серый сливалось с черной полосой. Нет, не черной. Просто темной. Никакой. Только снизу подсвеченной миллионами городских огней.

Джун печатала, и я видел ее лицо в бледно-голубом свете экрана. Интересно, свет она выключила из-за меня? Не хочет, чтобы я ее видел? Я решил больше на нее не смотреть, но к окну по-прежнему подходил каждые несколько минут. Ну конечно, она просто забыла включить свет — слишком погружена в свое занятие.