— Едет автомобиль. Иди в дом, Рита.

— Пошли, дорогой, — заворковала мама. — Улыбнись мамочке. Широко улыбнись. — Она оторвала меня от своего живота, вытерла слезы. Вам когда-нибудь мама вытирала слезы? В этом поэты правы. Одно из самых незабываемых впечатлений наряду с первой спортивной игрой и первым эротическим сном. — Успокойся, милый, успокойся. Папочка не хотел на тебя сердиться.

— Это Сэм Кастигей и его жена, — тяжело вздохнул отец. — Теперь разнесут по всему городу. Я надеюсь…

— Пошли, Чарли. — Мама взяла меня за руку. — Выпьем шоколада.

— Черта с два. — Я посмотрел на него. Сжав кулаки, он стоял у единственной спасенной им рамы. — Его вывернет наизнанку, когда я буду выбивать из него дурь.

— Ничего ты выбивать не будешь. Ты и так напугал его до полусмерти.

Тут он шагнул к ней, забыв про комбинацию, Сэма и его жену. Схватил мать за плечо и указал на разбитую раму для кухонного окна.

— Посмотри! Посмотри! Это сделал он, а ты собираешься поить его шоколадом! Он уже не ребенок, Рита, и тебе пора перестать кормить его грудью!

Я прижался к ее бедру, а она вырвала плечо. На коже остались белые отметины от пальцев, которые тут же покраснели.

— Иди в дом. — Она даже не повысила голоса. — Ты ведешь себя глупо, Карл.

— Я собираюсь…

— Не надо говорить мне, что ты собираешься делать! — внезапно заорала она, двинувшись на него. Отец отпрянул. — Иди в дом! Ты и так достаточно натворил! Иди в дом! Иди к друзьям и напейся! Иди куда угодно! Но… чтобы я тебя не видела!

— Наказание, — четко, размеренно произнес он. — В колледже тебя кто-нибудь научил этому слову, или у них не хватило времени, потому что они забивали тебе голову этой либеральной белибердой? В следующий раз он разобьет что-нибудь более ценное, чем стекла. А потом разобьет тебе сердце. Бессмысленное разрушение…

— Убирайся! — взвизгнула она.

Я опять заплакал, попятился от них. Мама тут же схватила меня за руку. Все нормально, милый, говорила она, но я смотрел на отца, который развернулся и пошел прочь, словно обиженный ребенок. И только тогда, увидев собственными глазами, с какой легкостью можно его прогнать, только тогда я решился ненавидеть его.

Когда мы с мамой пили какао в ее комнате, я рассказал ей, как отец швырнул меня на землю. Рассказал о том, что отец солгал ей.

Ощущая при этом свою силу.

Глава 17

— Что произошло потом? — с замиранием в голосе спросила Сюзан Брукс.

— Ничего особенного, — ответил я. — Все утряслось.

Теперь, выговорившись, я даже удивлялся, почему столь продолжительное время слова застревали у меня в горле, если я пытался коснуться этой темы. Когда-то я дружил с одним парнем, Герком Орвиллом, который проглотил мышь. Я утверждал, что не проглотит, а он проглотил, на спор. Сырую. Маленькую полевую мышку, которую мы нашли целой и невредимой. Наверное, сдохла от старости. Так или иначе, мать Герка как раз развешивала выстиранное белье и посмотрела на нас (а мы сидели на крыльце черного хода) именно в тот момент, как Герк отправил мышь в рот, головой вперед.

Она закричала (как же пугают детей крики взрослых), подбежала к нам, сунула палец в горло Герку. Герк выблевал мышь, гамбургер, съеденный за обедом, и какое-то желе цвета томатного соуса. И уже начал спрашивать мать, в чем, собственно, дело, когда вырвало и ее. Среди всей этой блевотины дохлая мышь смотрелась очень даже неплохо. Гораздо лучше многого другого. Мораль проста: выблевывайте прошлое, когда жить настоящим становится совсем уж невмоготу, и кое-что из блевотины покажется деликатесом. Я уже хотел поделиться с ними своими размышлениями, но подумал, что у них эти мысли вызовут только отвращение, как история о традициях чероки.

— Отец несколько дней провел в конуре. И все. Никакого развода. Никаких далеко идущих последствий.

Кэрол Гранджер хотела что-то сказать, но тут поднялся Тед. Лицо бледное, только на щеках горели два пятна румянца. Я говорил вам, что пробор у него был посередине. Так что волосы обрамляли лицо. Немодная стрижка, но Теда это не волновало. Когда он вскочил, я чуть не принял его за призрак Джеймса Дина, и у меня бешено заколотилось сердце.

— Сейчас я заберу у тебя револьвер, дерьмо собачье. — Он плотоядно усмехался. Сверкая ровными белыми зубами.

Я изо всех сил старался изгнать из голоса дрожь, и, думаю, мне это удалось.

— Сядь, Тед.

Тед не двинулся к столу, но я видел, что ему очень этого хочется.

— Меня от этого тошнит, знаешь ли. Пытаться перекладывать вину на родителей…

— Разве я говорил, что пытаюсь…

— Заткнись! — рявкнул он. — Ты убил двух человек!

— Какой ты у нас наблюдательный.

Руки его поднялись на уровень груди, пальцы сжались, руки чуть разошлись в стороны, и я понял, что мысленно он только что разорвал меня на две половины.