Теперь-то он уже знал, что родительские спины не самое страшное зрелище на свете. Куда страшнее, когда дети тут же выбрасывают это зрелище из головы, торопясь приступить к своим занятиям – игре, головоломке, новым приятелям, а в конце концов – к смерти. Эту ужасную правду он – увы – для себя открыл. Чарли начал умирать задолго до того, как заболел, и остановить это было невозможно. Как несущуюся лавину.

– Барт? – словно сквозь сон, услышал он голос Мэри. – Ты еще там?

– Да.

– Какой смысл в том, чтобы все время думать о Чарли? Бередить раны. Ты ведь себя просто сжигаешь. Ты превращаешься в его раба.

– Зато ты свободна, – сказал он. – Наконец.

– Пригласить адвоката на той неделе?

– Да. Пожалуйста.

– Мы ведь не будем с тобой ссориться, верно, Барт?

– Нет. Все пройдет очень достойно. Как у цивилизованных людей.

– Ты не передумаешь? Не станешь потом оспаривать решения?

– Нет.

– Ну… Хорошо, тогда до встречи.

– Ты знала, что надо его оставить, и оставила. Жаль, я не могу всегда полагаться на свое чутье.

– Что?

– Ничего. До свидания, Мэри. Я люблю тебя. – Он понял, что произнес это, когда уже положил трубку. Слова эти сорвались с его губ машинально. Автоматически. Хотя получилось вовсе недурно. Для прощания.

18 января 1974 года

– А кто его спрашивает? – поинтересовалась невидимая секретарша.

– Барт Доус.

– Подождите, пожалуйста, минутку.

– Хорошо.

Он держал возле уха молчащую трубку, притопывая ногой и глядя из окна на вымершую Крестоллен-стрит. День выдался солнечный, но очень морозный. Ветер вздымал тучи снежинок, которые кружились на фоне опустевшего дома Хобартов – пустой скорлупки с зияющими окнами, дожидавшейся разрушения. Хобарты при переезде увезли с собой даже ставни.

В трубке щелкнуло, и голос Орднера произнес:

– Привет, Барт! Как дела?

– Прекрасно.

– Что я могу для вас сделать?

– Я насчет прачечной, – ответил он. – Хотел узнать, что решила корпорация по поводу переезда.

Орднер вздохнул, а затем сдержанно произнес:

– Вам не кажется, Барт, что вы несколько поздновато спохватились?

– Стив, я не для того позвонил, чтобы выслушивать ваши упреки.

– А почему бы и нет? Ведь вы нам всем грандиозную свинью подложили. Ну да ладно, кто прошлое помянет… Как бы то ни было, Барт, корпорация решила выйти из этого бизнеса. Как вам это нравится?

– Не слишком, – уклончиво ответил он. – Скажите, Стив, почему вы не увольняете Винни Мейсона?

– Винни? – изумился Орднер. – Но Винни вкалывает на совесть. Он нас здорово выручает. Не понимаю, почему вы так против него ополчились…

– Да бросьте вы, Стив. Будущего у него на этом месте не больше, чем у печного дымохода. Дайте ему развернуться – или увольте.

– По-моему, Барт, вы лезете не в свое дело.

– Вы его по рукам и ногам сковали, а парень еще желторотый и ни черта не понимает. Он до сих пор считает, что его озолотили.

– Мне сказали, что перед Рождеством вам от него здорово досталось, – злорадно напомнил Орднер.

– Я просто высказал ему правду, которая пришлась ему не по вкусу.

– «Правда» – слово скользкое, Барт. И вам, наверное, это известно лучше, чем кому-либо другому, – ведь вы мастер по части вешания лапши на уши.

– Вы все еще обижаетесь?

– Довольно трудно пережить, когда человек, кому ты доверял, на поверку оказывается просто мешком дерьма, да еще с двойным дном.

– С двойным дном, – задумчиво повторил он. – Кто знает, Стив, возможно, вы правы.

– Вы еще что-то хотели, Барт?

– Нет, по большому счету – нет. Мне просто хотелось бы, чтобы вы перестали притеснять Винни. Он славный малый. А вы его гробите. Сами это знаете – ведь гробите, да?

– Повторяю, Барт: вы лезете не в свое дело.

– Или вы просто на нем зло вымещаете? Из-за того, что не можете до меня добраться?

– Барт, у вас, по-моему, мания преследования. Я мечтаю только побыстрее забыть о вашем существовании.

– Поэтому вы везде проверяли, вдруг у меня рыло в пушку, да? Интересовались, например, не брал ли я из кассы наличность. Не стирал ли собственное белье за казенный счет. Не вступал ли в сговор с владельцами мотелей. И так далее.