Тэд отхлебнул еще молока и взглянул на дверь в кладовую.

Интересно, мог бы я влезть в его бодрствующие мысли?.. Сознательные.

Он полагал, что да… Но также понимал, что это опять сделает его уязвимым. А в следующий раз это может оказаться не карандаш. И не в ладони. В следующий раз это может быть нож для разрезания бумаг — у него в шее.

Он не может этого сделать. Я нужен ему.

Да, но он сумасшедший. А психи не всегда блюдут свои собственные интересы.

Тэд опять взглянул на дверь в кладовую и представил себе, как он входит туда, а оттуда — на улицу, но… с другой стороны дома.

Могу я заставить его сделать что-нибудь? Как он заставляет меня?

На этот вопрос он не знал ответа. Во всяком случае пока не знал. А один неудачный эксперимент мог закончиться для него смертью.

Тэд допил молоко, сполоснул стакан и поставил его в сушилку для посуды. Потом он прошел в кладовую. Здесь, между полками с консервами слева и полками с писчебумажными принадлежностями справа, была голландская дверь, ведущая на маленькую лужайку за домом, которую они называли задним двориком. Он отпер дверь, распахнул обе ее створки и увидел столик для пикника, стоящий там наподобие молчаливого сторожа. Он шагнул на асфальтированную дорожку, опоясывающую дом и соединяющуюся с главной подъездной дорогой перед входом.

Дорожка блестела как черное стекло в тусклом свете луны. Ему были видны белые пятна, разбросанные по ней.

Воробьиное дерьмо, больше здесь вляпаться не во что, подумал он и медленно пошел по дорожке, пока не очутился прямо под окнами своего кабинета. На горизонте вдали показался фургон «орнико», свернувший на 15-е шоссе и осветивший на мгновение своими фарами лужайку и асфальтированную дорожку. В этот момент Тэд увидел трупики двух воробьев с торчащими из них трехпалыми лапками. Фургон исчез в темноте. В лунном свете тельца птиц вновь превратились в бесформенные тени.

Они были настоящими, снова подумал он. Воробьи были настоящими. Его опять обуял дикий ужас и вместе с тем ощущение какой-то нечистоты. Он попытался сжать ладони в кулаки, и левая немедленно отозвалась вспышкой боли. То небольшое облегчение, которое принес «Перкодан» сходило на нет.

Они были здесь. Они были настоящие. Как это могло произойти?

Он не знал.

Позвал я их или просто создал из прозрачного воздуха?

Этого он тоже на знал. Но в одном он был твердо уверен: воробьи, которые прилетели сегодня ночью, настоящие воробьи — те, что появились прямо перед сегодняшним трансом, — были лишь частью всех возможных воробьев. Быть может, лишь микроскопической частью.

Больше никогда, подумал он. Пожалуйста… Никогда больше.

Но он подозревал, что его желания не имеют никакого значения. В этом и был весь дикий ужас происходящего: он затронул в себе какой-то жуткий, сверхъестественный дар, но не мог его контролировать. Сама мысль о контроле была просто смешна.

И он был уверен, что перед тем, как все это закончится, они еще вернутся.

Тэд вздрогнул, постоял еще немного под окнами своего кабинета и вернулся в дом. Он проскользнул в собственную кладовку, как воришка, запер за собой дверь и с дергающейся от рвущей боли рукой лег в постель. Перед этим он проглотил еще одну таблетку «Перкодана», запив ее водой прямо из-под крана в кухне.

Когда он улегся рядом с Лиз, она не проснулась. Через некоторое время он часа на три провалился в тяжелый, прерывистый сон со снующими вокруг него кошмарными видениями, до которых он никак не мог дотянуться.

XIX. Старк делает покупку

1

Выныривание из сна не было похоже на пробуждение.

Строго говоря, он не думал, что вообще когда-нибудь спал или бодрствовал, во всяком случае, если вкладывать в эти слова то значение, какое придают им нормальные люди. В каком-то смысле он всегда спал и лишь кочевал из одного сна в другой. И в этом смысле его жизнь — та малая часть ее, которую он помнил, — была похожа на нескончаемый ряд китайских шкатулок или бесконечный зал с зеркалами.

Этот сон был кошмаром.

Он медленно стряхнул его с себя, понимая, что вовсе и не спал. Каким-то образом Тэд Бюмонт умудрился овладеть им на короткое время, умудрился на время подчинить его своей воле. Говорил он что-нибудь, выдал он что-нибудь, пока находился во власти Бюмонта? Он чувствовал, что мог… Но в то же время был совершенно уверен, что Бюмонт не сумеет понять это и отделить действительно важное из того, что он мог выболтать, от ерунды.

И еще: вынырнув из сна, он окунулся в боль.

Он снимал двухкомнатную «меблирашку» в Ист-Вилледже, сразу за авеню Б. Открыв глаза, он обнаружил, что сидит за откидным столиком, на кухне, а перед ним лежит раскрытый блокнот. По потертой клеенке текла яркая струйка крови, и в этом не было ничего удивительного, потому что в тыльной стороне его правой ладони торчала шариковая ручка «Bic».

Сон стал возвращаться.

Вот таким образом он сумел вышвырнуть Бюмонта из своего мозга — единственным способом, которым он ухитрился оборвать связь, каким-то образом установленную между ним и этим трусливым сопляком. Трусливым? Да. Но еще он оказался хитрецом, и забывать об этом не стоило. Явно не стоило.