Шрифт:
Оказалось, это современный поэт.
— Он живет в Стамбуле? — спросила я.
— Да.
— Ты знаком с ним?
— Нет, я не близок к этим кругам. Я ведь все же не поэт, а врач, и когда случается пишу стихи, пишу их на турецком языке.
Но армянские стихи он декламировал увлеченно, с удовольствием.
Я задумалась. В сущности, это даже трогательно, то, что он пишет стихи на турецком языке и в то же время любит и армянские стихи, написанные на языке его отца. Но о чем оно, это армянское стихотворение? О какой это победе идет речь и что за поражение оплакивает автор? Я знаю об армянских беспорядках при Абдул-Гамиде. Стало быть, поэт-армянин, живущий и пишущий в Стамбуле, где ему позволяют жить и писать, мечтает о том, чтобы разорить страну, в которой он живет? Это подстрекательское стихотворение. Но я уверена, если посадить этого человека в тюрьму, все французы и немцы немедленно закричат о притеснениях и терроре…
— О чем ты задумалась, малыш? — Мишель наклонился ко мне. — Щечки раскраснелись, бровки сдвинула. Что случилось?
— Нет, ничего. Просто стихи всегда волнуют меня. Почитай еще что-нибудь.
— Да? — он улыбнулся.
— Да, но не такое мрачное, что-нибудь о любви.
Он взял одну из книг.
Наверное, я все преувеличиваю. Он просто читает стихи и ни о чем таком не думает. В конце концов это я попросила его почитать мне стихи…
Он снова начал читать. Эти стихи показались мне милыми. Мне было приятно, что мне понравились армянские стихи.
Возьми гранат, ударь его ножом. Посмотри, красные зернышки. Я дарю их тебе. Но за каждое зернышко я прошу поцелуи. Ах, чудак! Поцелуй — за каждое гранатовое зернышко, разве такое бывает?— Мне нравится, — сказала я и улыбнулась. — И мне нравится во мне то, что мне понравились армянские стихи.
Он состроил смешную гримасу. Но видно было, что и ему приятно.
— А что это за поэт? — спросила я. — Едва ли современный.
— Да, это Наапет Кучак. Кажется, шестнадцатый век или что-то около того. Даже не известно точно, существовал ли он на самом деле. Возможно, это вымышленная, мифологическая личность, собирательный образ наподобие Гомера.
Я подумала, что и эти стихи, в сущности, похожи на турецкие, но говорить не стала. Только попросила:
— Почитай мне еще.
Он с увлечением продолжал читать. Стихи были милые, любовные. В них было то очарование, которое всегда существует в любовной лирике Востока — у нас любовь в стихах не погружена в бытовые детали, не идет речь о браке или о детях, любовь, даже неразделенная, — это радостный праздник, возвышенное пиршество чувств. Я думала об этом, когда вдруг услышала:
Я жажду тебя обнять, — будь ты хоть тысячу раз турчанкой!Я почувствовала, как волна противоречивых ощущений затопила мое сознание. Может быть, он не понимает, что обижает меня; он просто увлекся этой декламацией… Или…
Вот здесь-то я и допустила ошибку. Надо было высказать прямо и честно все, что мучило меня. А я вместо этого заговорила лживыми фразами, с трудом сдерживая гнев. То есть, нет, я не лгала, я именно так оценивала эти стихи. Но ведь я сердилась не из-за стихов, и я должна была сказать честно, почему я сержусь. Но вместо этого…
— Благодарю тебя, — обронила я холодно. — Теперь я убедилась, у армян действительно существует литература, слабая, провинциальная, но литература. Стихи, судя по всему, написаны под явным влиянием турецкой поэзии. Да, это не Ламартин [2] .
— Не Ламартин! — передразнил он с внезапной злобностью. — Армянская литература — одна из древнейших в мире.
— Послушай, Мишель, — я отошла к двери, — зачем ты произносишь эти нелепости? Я ведь не утверждаю, будто в турецкой литературе существуют свои Толстые и Золя!
2
Ламартин — французский лирический поэт (XIX век), совершил путешествие на Балканы, пользовался необычайной популярностью в странах Балканского полуострова.
— Нелепости произносишь ты. Я просто говорю правду.
— Ты хочешь, чтобы я ушла?
— Я не навязываю тебе своих желаний.
После этих слов я, разумеется, должна была немедленно уйти. Настоящая женщина так и поступила бы. А я вместо этого начала дискуссию, мне хотелось настоять на своем, убедить его в своей правоте. А если бы я ушла, он понял бы, что теряет женщину. А когда я начала говорить, он стал воспринимать меня, как досадную зануду, скучную педантку.
— Может быть, ты вообще полагаешь, что с твоей стороны это нечто вроде подвига — любить меня? — Я не отходила от двери.
— А ты чувствуешь себя этакой миссионершей, просвещающей глуповатого армяшку? — бросил он с каким-то оскорбительным высокомерием.
— А я для тебя — любовница-турчанка! Со мной приятно забавляться в постели, а женишься ты на какой-нибудь армянке с волосатыми щеками. Да, с волосатыми щеками, так и знай!
Как хорошо, что я была одета. Впрочем, если бы я была раздета или в его халате, я, наверное, не стала бы говорить ему такое. Вообще, если бы мы были без одежды, мы не завели бы разговор о стихах, о литературе, не стали бы листать книги…