– Первый! Двинь в ухо девятого, он не врубается в расклад! Поворот, и потом после второго "трамм-трамм-та", - он сильно картавил, - пересекаетесь, а не сразу!

Вид шапитшталмейстера без маски и шапки был ужасен.

Малец не мог отвести глаз от мелованной кожи, словно присыпанной мукой, от страшного шрама, раскроившего обе губы вертикальной "розочкой", от глаз, бешено вращающихся в глазницах без век. Волос у немца не было; вместо них сквозь подобие белой марли, обвязывающей голову, просвечивалось что-то серое...

Упыряки, которые покорно стояли в каре три на три с "первым" впереди всех, монотонно и жутко раскачивались влево-вправо, словно их шатал сильный ветер, при этом слегка притопывая. Малец догадался, что они пританцовывают в такт неслышной музыке. "Трамм-трамм-там, трамм-трамм-там", - неожиданно для себя начал повторять он. Голова закружилась, и ноги уже было потащили его против воли на манеж... но он перекрестился, плюнул через левое плечо и без памяти помчался к свету, прочь от притворно-ласкового шапито, страшных упыряк и их бескожего начальника...

...С сожалением проглотив последний кусочек хлеба, мальчишка осторожно приподнял голову над рядом скамеек.

На манеже происходило что-то непонятное.

Все цирковые двумя-тремя нестройными рядами стояли спиной к форгангу. Перед ними, похлопывая по щегольским сапогам офицерским стеком, прохаживался мелкими шагами один из махновцев. Двое других сидели на барьере лицом к выстроенным цирковым и определенно скучали, чего-то ожидая. Пацан уже видел многих артистов во время вчерашнего представления, на которое он пробрался таким же макаром, под полог шапито. Однако он не подозревал, что общее число цирковых в труппе было куда больше, чем тех, кого он видел на манеже.

А поглазеть тут было на что.

В первом ряду он сразу же обратил внимание на Человека-Спрута, создание неопределенного пола ростом до пояса стоявшему рядом бронзовокожему мускулистому Инке "Дос-Фаллос" Ромеро, с непомерно усохшей, почти кукольной головой и безобразным наростом наподобие кукурузной кочерыжки на голове. Спрут расставил пяток тентаклей в форме розетки, опираясь о манеж, и при этом по-детски трогательно обвив ногу Инки парой других. На голове его была нахлобучена колонизаторская шляпа-термо, которой он явно форсил.

По соседству с Инкой стоял совершенно голый мужик - в нем мальчишка с удивлением признал коверного клоуна, Ардалиона. Перемена, происшедшая с клоуном, была разительной: похоже, тот не отдавал себе отчета в том, где он находится и что происходит на манеже. Он норовил отвернуться в сторону от махны, безостановочно бурча что-то себе под огромный и, как оказалось, совсем не нуждающийся в клоунской нашлепке, висячий нос.

Чуть поодаль, в стороне от людской толпы, стояла пара невиданных по размерам не то кроликов, не то бобров с короткими хвостами. "Бойцовые!" - припомнил мальчишка рекламный плакат. Кролики щеголяли крепкими мышцами передних лап. Один из них тайком курил "в кулак" крохотную цыгаретку и бросал на махну злобные взгляды.

Нервно подергивая кончиком длинного нафабренного черного уса, дрессировщик Елисант Гогоберидзе, в небесно-голубом трико и сиреневой с пурпурными разводами жилетке поверх ярко-желтой шелковой рубахи с несвежим воротником, шептал что-то на ухо высокой, прямой, как рельса, старухе. "Ведьмачка", как назвал ее про себя пацан, в черном, бесформенном старинном наряде и с головным убором, похожим на крохотную тучку, мелко и часто кивала в ответ на жаркий шепот дрессировщика; с "тучки" на манеж сыпались не то огромные, с кулак, тараканы, не то комки грязи, не то увесистые земляные жабы.

Один из таких "тараканов" звучно шлепнулся на руку Раббермэна. Тот пошел рябью по коже от возмущения, проворно свернул руку пожарным шлангом и тут же быстро сложился в чемодан. Захлопнув крышку, он высунул в специально прорезанные дырки в днище десяток пальцев и проворно отбежал на них от старухи, которая уже было замахнулась на чемодан вычурным посохом с черепом на конце...

Самой заметной в пестрой толпе цирковых - по крайней мере, для мальчишки-беспризорника - была хрупкая, обворожительно красивая девочка, "балансьор на шаре", загадочная и неприступная Пассионата Голд, затянутая в золотое трико до шеи, с вызолоченными шеей и лицом, и с аккуратной, золотою же, шапочкой. Рядом с ней сердито набычился Москитус Альбино-Либидо, ее партнер по номеру. Многочисленные наколки пестрели на его бицепсах и плечах невероятных размеров, едва прикрытых тонкой белой майкой.

Именно на девочку пялились двое махновцев, что сидели на барьере. Один из них не выдержал, подскочил к пижону со стеком и стал говорить что-то, яростно жестикулируя и бросая короткие взгляды на Пасю.

Махновец в доломане явно не соглашался. Он замотал головой, отчего ленточки бескозырки змеями упали на грудь, и в конце концов рубанул ладонью воздух, закричав так, что даже мальчишка услыхал его:

– Нет, Петро! Вона нам нинащо! Загибель от нее одна, я ж знаю, я знаю! Нам немчака надо приловить, инакше от батьки нам пощады не будет! И дурки его нам куда важнее, чем эта...