Шрифт:
– Бог дал, Бог взял, - сказала на это бабушка и продолжила приводить в квартиру всех нуждающихся.
– Ты горд, наверное, через неё, - говорит Вера.
– Не через неё, а ей!
– почти кричу я, подавляя рвущееся наружу раздражение. Ненавижу её манеру выражаться.
– И совсем не горд.
В нашем доме бабушку считали, если не сумасшедшей, то с небольшой придурью это точно. Её называли «кошатницей», хотя постоянно кошки в квартире не жили. Они приходили несколько раз в день, через открытую форточку забирались в кухню, где их всегда ждали миски с едой и свежая вода в блюдце. Наевшись, кошки тем же путём уходили на улицу. Зимними ночами грелись на расстеленных у батареи ковриках. Именно поэтому в кухне и коридоре у нас было холодно словно в Антарктиде.
После бабушкиной смерти кошачий поток иссяк. Осталась одна Рыжуха, старая облезлая кошка. Её левый глаз видет из рук вон плохо, правый покрывает мутная плёнка. На улицу она теперь выходит цивилизованным путём – через дверь.
Это было в конце декабря. Вера влетела ко мне словно за ней гналась стая бездомных собак.
– На улице чудеса просто!
– заявила она, стряхивая снег с куртки.
– Замечательно! Теперь у меня на придверном коврике будет холодно и сыро.
– Ну, что ты всё ворчишь и ворчишь?
– Вера закружилась по комнате.
– Ты пьяная?
– её румяное лицо и лихорадочно блестящие глаза вызывали подозрение.
– Да нет же, дурачок! Просто на площади такую ёлку классную постановили!
– Что сделали? Постановили?
– Ну, в землю воткнули.
Молчу. Говори, не говори – толку не будет. Постановили! Надо же!
– Юрочка, - продолжала Вера, - там такая погода замечательная! Снег как ледушки прозрачный!
– Зима, - возразил я, - это мороз, темнота в четыре вечера и гололёд. А ещё ледяные глыбы на крышах, которые никто не убирает и которые потом калечат жизнь невинным людям.
– Какой же ты бука!
– она потрепала меня за волосы. Идиотская манера! Ненавижу, когда меня трогают!
Бормоча под нос песенку о маленькой ёлочке, взятой домой из лесу, Вера отправилась в кухню греметь посудой.
– Кстати, - крикнула она через несколько минут, - ты когда последний раз был на улице?
– Лет пять назад.
– Пять лет?
– Вера появилась в комнате, с её рук безобразной белой массой свисала мыльная пена. Отваливаясь неровными кусками, она падала на ковёр, оставляя на нём белёсые пятна.
– Ты чего делаешь?
– разозлился я.
– Зачем столько пены?
– Посуду мою.
– Какую посуду? Она же и так чистая!
– Так Новый год же!
– Вера встряхнула руками, поселив мыльные пятна ещё и на стене.
– Я и окна помыть хотела. А чего ты так долго на улицу не выходишь?
Вот те раз! Ничего, что я в инвалидном кресле сижу?
– Подумаешь!
– улыбнулась она.
– Живёшь на первом этаже!
– А крыльцо?
– Всего-то три ступеньки!
Это для неё всего-то. Даже для трёхлетнего ребёнка не составит труда сбежать по ним, потом взобраться наверх, считая громко на весь подъезд: «Один, два, три». А для меня это горы, Эверест, недостижимая высота...
– Между прочим, - добавила Вера, словно прочитав мои мысли, - я слышала про одного мужчину без ног, который покорил какую-то пику.
(Думаю, она имела в виду пик. Пора начинать составление словаря с вериного языка на русский).
Я промолчал, решив не связываться. Но тут Вере пришла в голову «сногсшибительная идея», и на меня впервые за последние годы обрушилась паника.
– Пойдём гулять!
– объявила эта сумасшедшая девица и принялась рыться в моём шкафу, пытаясь отыскать хоть какие-то зимние вещи.
В конце-концов она нацепила на меня ярко-красный пуховик, девяностого года рождения. Подозреваю, что это тот самый, в котором любила щеголять на даче бабушка. На шее у меня очутился голубой вязаный шарф того же возраста, на голове синяя шапочка с надписью СССР. Ноги согревали бабушкины же войлочные сапоги «прощай молодость».
Вера выглядела не лучше. Как я уже говорил, у неё совершенно нет вкуса. Цыплячьего цвета пальто, красная шапка с огромной розочкой на макушке и зелёный палантин – не лучшее сочетание.
Такими вот двумя пугалами мы и выбрались из подъезда, очутившись на широком в выбоинах крыльце. Откровенно говоря, сопротивлялся я только для вида. На самом деле мне страсть как хотелось снова оказаться на свежем воздухе.
– Ну?
– спросил я.
– А дальше-то что?
– Ерунда!
– расхрабрилась Вера.
– Три ступеньки всего! Сейчас я тебя свезу!
Моё телосложение очень обманчиво. Это только на вид я худой и лёгкий, а на самом деле – семьдесят пять килограмм. Прибавьте к этому вес моей железной колесницы, сотворённой гениальной советской мыслью, не стремившейся облегчить конструкцию. И вы сразу поймёте, почему хрупкая Вера не сумела удержать нас двоих на обледенелых ступеньках, и мы, набрав приличную скорость, прокатились через весь двор, воткнувшись наконец в сугроб на детской площадке, летом служивший деревянной бабой-ягой.