Ради праздника солнце играло, от хрустального зеркала комната светилась.

Он подошёл к зеркалу, опустив глаза. Посмотрел вдруг, чтобы застать отражение в нечаянности.

Румяный белолицый мальчик тринадцати лет смотрел на него с таким напряжением, с такой потаённой жалостью и рассудительной серьёзностью, что не верилось: сам и есть. Оглянулся. И засмеялся.

Очень, очень нравилось быть наследником. Отныне он участник во всех царских делах и деяниях. А если будет война, он поедет на войну! Увидит иные земли, иных людей.

Серебряно затрезвонил звонок, и в опочивальню вошёл Фёдор Михайлович Ртищев. Воспитатель.

— Ваше высочество, Алексей Алексеевич, надо бы повторить обе речи.

— Речи я помню... А где отец Симеон?

— Где же ему быть? Вирши небось плетёт.

— Отец Симеон и меня научает сложению виршей, — обидчиво сказал Алексей; ему не нравилось, что Фёдор Михайлович, такой добрый и ласковый, не очень-то жалует любовью Симеона. Вдруг похвастал: — А завтра семейный обед. Буду есть с батюшкой, с матушкой, с братцами...

Ртищев улыбнулся. И Алексей улыбнулся.

— Завтра день радостный, а ныне великий. И Грановитая палата тоже великая, для дел царственных, вселенских. — Фёдор Михайлович говорил озабоченно, пристрастно осмотрел приготовленную для облачения одежду. — Но ты помни, Алёша-свет! В Грановитой палате тебе придётся слушать бояр, послов, говорить речи — Бог даст, долгие, счастливые годы, когда сам будешь самодержцем. Пусть же сегодня не трепещет твоё сердечко.

— А я и не боюсь! — сказал Алексей, но голос у него вдруг сорвался.

— Ты полежи! — посоветовал Фёдор Михайлович, подвёл к постели и удалился на цыпочках.

Алексей засмеялся, и ещё кто-то засмеялся.

— Господи! — перекрестился царевич.

Невидимка засмеялся пуще.

Алексей отбежал под образа, опустился на корточки и увидел: под кроватью сидел братец Фёдор.

— Я убежал! — сообщил Фёдор и позвал к себе: — Подойди, я тебя потрогаю.

— Зачем меня трогать.

— Ты — царь.

— Не царь, а наследник.

— Я сказал Хитрой: и я — наследник! А Хитрая не велит наследником зваться.

Фёдору в мае исполнилось шесть лет, его забрали с женской половины дворца. К мужской жизни он ещё не привык. Алексей пожалел братца:

— Вот если я помру, тогда ты тоже будешь наследником.

— Буду! Буду! — захлопал в ладоши Фёдор.

Алексей обиделся, проглотил комок слёз: Господи, что же братец радуется? Глупенький-то какой!

Спросил:

— Хочешь мою цепь поносить? Только на единый миг, а то кто войдёт ещё.

— Хочу! — сказал Фёдор, но остался под кроватью.

— Вылазь! — Алексей взял со стола тяжёлую золотую цепь, разглядывал крест с Богородицей и Младенцем.

Фёдор выскочил из-под кровати, как медведь из берлоги, приткнулся к брату, затеребил, приплясывая:

— А я вот он! А я вот он!

— Стой по-царски, покойно!

Фёдор закрыл глаза.

— Не жмурься. Смотри ласково. Чтоб все тебя любили.

Фёдор хихикнул, рот у него расползся до ушей.

— Рот закрой! Глазами улыбайся! — Алексей поднял цепь над головою брата. — На меня возлагали её вселенские патриархи!

Опустил цепь на цыплячьи плечи братца.

— Тяжело?

— Я потерплю! — прошептал Фёдор, становясь неподвижным и будто прирастая к цепи.

— Братья царя — его руки, его ноги, его ум, — сказал Алексей назидательно. — Ты, великий князь, будешь в походы ходить, города строить... Корабли! Батюшка уж такой большой корабль строит! А мы с тобой построим тыщу больших кораблей. По всем морям под парусами побегут.

Покрутил глобус на столе для занятий, подал царевичу рисунок с изображением большого, с поднятыми парусами, корабля.

Фёдор снял цепь, взял картинку и проворно шмыгнул под кровать. И вовремя.

Прибежала запыхавшаяся мамка Алексея княгиня Анна Григорьевна Катырева-Ростовская.

— Царевича Фёдора украли!

— Ах-ха-ха! Ах-ха-ха! — развеселился под кроватью «украденный».

Мамка кинулась на четвереньки.

— Он, батюшка! Он, светлый свет! А ведь Анна Петровна голову потеряла! Живёхонький ты наш, светлёхонький!

Кинулась с радостными кликами за бедной Анной Петровной Хитрово, навела целый курятник нянек.