— Иоиль твой сам чернокнижник! — буркнул Никон.

Палладий всплеснул руками:

— Говорил он мне, святейший, говорил о тебе со слезами. Святейший Никон-де меня не любит, колдуном зовёт, а я перед Богом чист. Умею немножко звёзды считать да пути их складывать, так то дело твёрдое — учёное. И ещё сказывал: ради науки великий государь звал его к себе наверх, царицыну сестру Анну лечить, да нельзя было помочь. Алексей-то Михайлович велел жить старцу в Чудовом монастыре, от себя поблизости, и, помня царскую милость, Иоиль отказал Хитрово, не посмел очаровать великого государя.

Палладий увлёкся, говорил хоть и понизив голос, но со страстью и вдруг увидел: святейший спит.

Переглянулся с Флавианом. Тот кивнул головою, показал на дверь. Палладий поклонился спящему, поклонился Флавиану и ушёл, ступая бесшумно, не поколебав даже воздуха.

Никон тотчас открыл глаза.

— Собирайся, Флавиан, в дорогу. Завтра, под шумок, ухода твоего Наумов сразу не приметит... Пойдёшь в Москву, скажешь от моего имени: «слово и дело» о зломыслии... Ртищева.

— Святейший! — удивился Флавиан. — Палладий о Хитрово вроде говорил?

— О Хитрово? — Никон призадумался, медленно поднял глаза на Флавиана: — Ты ослышался. О Ртищеве. Иди-ка теперь почивать, а ко мне позови Памву. Письмо государю напишу. Да благословит нас преподобный Ферапонт.

И Ферапонт благословил: за полночь вернулся из Иверского Валдайского монастыря служка Яковлев. Привёз саккос, унизанный жемчугом, митру с алмазами, патриаршью зелёную мантию.

— Поспел-таки к празднику! — возрадовался Никон.

Молитвами преподобного Ферапонта пришествия начались с утра. Архимандрит Иосиф, игумен Афанасий, келарь Макарий, всё монастырское начальство, пристав Наумов, сотник Саврасов явились за благословением.

В храм Рождества Иосиф и Афанасий вели Никона под руки, величали святейшим: то был отзвук на письмо иконийского митрополита о грядущем соборе.

Никон не сплоховал. Шепнул своим — принесли саккос, митру, облачение. Облачили в патриаршие одежды под умильные слёзы иноков и прихожан.

В храме оказались ещё и гости: половина Евтюшкиной ватаги. Были тут и братья-немтыри. Немилосердная судьба привела их в храм Дионисия с казаками, но шли они на Соловки с чистой совестью. Намучились в миру, дали обет очиститься в монастыре послушничеством, а потом, коли Бог благословит, постричься. Отмаливать было чего.

Никон казаков благословил, благословил братьев, но сказал Евтюшке и Федьке строго:

— Странничество ваше в Соловецкий монастырь достойно похвалы. Помолитесь обо мне, грешном, в Анзерской пустыни, ступайте не мешкая, тотчас. Преподобный Ферапонт присмотрит за вами в дороге.

Сказано было громко, и казаки смирились, ушли.

Пристав Наумов служил Никону, как пёс.

После литургии святейший пригласил монастырское начальство и власти отобедать в своих кельях. Это был уже второй после Пасхи торжественный стол.

Никон угощал вином из царских погребов и первую чашу пил за здоровье великого государя. Наумов удивился серебряным приборам:

— Откуда что взялось!

— Прислал старец Ефрем по моему запросу, — с усмешкою ответил Никон.

— Ефрем? Какой Ефрем? Неужто Потёмкин, строитель Кириллова монастыря?

— Строитель.

Наумов руки к небу воздел: Никон для Ефрема Потёмкина — антихрист.

Уже в самом конце обеда, когда осталось помолиться, пристава вызвали из трапезной. Вернулся с пунцовыми щеками.

— Сердись не сердись, святейший, но твоего служку Яковлева велено мне заковать в цепи и тотчас везти на Кубенское озеро.

— Чьё повеление?! Откуда? — взъярился Никон.

— Из Приказа тайных дел.

— Башмаков! Башмаков! Неймётся терзать меня злодею. В сердце клевать. Ах, коршуны, коршуны!

Праздник померк. Наумов ушёл исполнять строгий спешный приказ.

Иосиф, Афанасий, Макарий простились с Никоном почтительно, но покинули келью торопливо. Да только часа не минуло, как пришлось им явиться к патриаршим кельям с великой озабоченностью.

Опальный патриарх сказал «слово и дело». За отсутствием Наумова власть представляли сотник Саврасов и его стрельцы.

Никон объявил: великого государя собираются очаровать злые чернокнижники, а может, уже и очаровали.

— Да кто же такие?! — спросил сотник.

— Люди, к царю вхожие! Имена их в письме написаны. Отрядите без мешканья подводу, добрых провожатых, и пусть скачут в Москву скорым обычаем.

Тут вдруг выступил келарь Макарий:

— Тебе, опальному, подвод нельзя давать. Дали бы, да указ великого государя не велит.