– Дурацкая у тебя натура, – плевался Хромой, – упал я, так добить надо, чтобы не поднялся, а ты что делаешь? В сторонку отошел и ждешь?! Благородство проявляешь. Да кому оно, твое благородство, надо? Гриня-то ждать не будет!

Владлен кивал, но, стоило ситуации повториться, и он снова отходил в сторону, давая Ваське возможность подняться. Тот злился, орал, топал ногами, а потом вдруг успокоился, плюнул.

– У Грини штука одна есть, – однажды сказал Хромой. – В ней все дело! Раньше он нормальный пацан был, шебутной, диковатый трошки, но человек, а как штуку эту нашел, тогда все и началось. В ней вся его злость, в ней он ярость свою черпает. Я, правда, только один раз ее и видел, но, веришь, до конца жизни не забуду: маска, какую на лицо надевают, цветом как кровь и такая странная… Не пойми кто, морда звериная с рогами…

– Маска Ярости.

– Что ты сказал?

– Маска Ярости. Мне о ней отец рассказывал. Всего пять масок мастер и сделал. Король крыс и еще четыре. Эти маски душу забирают.

– Ты же комсомолец, ну, пионер. Вы же в душу не верите?

– А ты веришь?

– Я – другое дело, – заявил Васька. – У меня отец священником был, пока его ваши не… Как врага народа. И мамку тоже. Один я остался.

– И я верю, – признался Владлен. – Мне отец часто об этих масках рассказывал, когда мать не слышала. Она злилась шибко, а он все равно рассказывал.

– Что за история? – поинтересовался Хромой.

В тот день Владлен больше не учился драться. Сначала он поведал предание о мастере и масках, а потом как-то само собой получилось, что беседа перешла на личное, на жизнь, ту, которая до войны была. На душе стало тошно, до того тошно, что хоть в петлю лезь. Где теперь мамка? Что с ней стало? Почему вышло так, что за два месяца Владлен не только ни разу не навестил ее, но даже и не вспомнил о ее существовании? Он ведь должен был заботиться о маме, и об Алинке, а сам… И Васька замолчал, видно, тоже своих вспомнил.

А вечером пришлось драться.

Наверное, неспроста Гриня стал походить на бешеного пса: он и впрямь превратился в сумасшедшего. Вот, сидели, хихикали над Васькиными шутками. Они были старыми и уже успели всем порядком приесться, но новым-то взяться было неоткуда. Да и Хромой так потешно рассказывал, что удержаться от смеха было невозможно. Гриня вообще заходился от хохота, а потом вдруг замолчал и ударил Олега, который, как всегда, находился в пределах досягаемости тяжелой руки атамана. Олег взвизгнул и клубочком скатился с кровати, попытался спрятаться – не получилось, тоже, между прочим, обычное дело. Тогда он сжался в комок и прикрыл голову руками, стараясь во что бы то ни стало не плакать, слезы Гриню только злили. А атаман сегодня разошелся, как никогда – прыгает вокруг и колотит несчастного Олега-Ольку почем зря. Кулаками, ногами, в сапоги, между прочем, обутыми, потом за палку схватился…

Первым не выдержал Васька.

– Гриня, хватит!

Тихо вроде бы сказал, а Владлену показалось, что в подвале словно один из немецких снарядов разорвался. В таком состоянии Гриню лучше не трогать, да и Гриней называть его не стоило. Атаман и впрямь остановился: в руках дубина, губы трясутся, того и гляди, пена изо рта пойдет, глаза круглые, и не моргает. Взгляд такой, словно с того света человек вы глянул.

– Убьешь ведь, – продолжил Хромой.

– Убью суку! – выдохнул Гриня и еще раз для острастки пнул Олега. А тот уже не шевелился и даже не дышал, похоже.

– Уже убил.

Это Нюхарь, набравшись смелости, потрогал тело.

– Он мертвый. Совсем.

И всхлипнул. Почему-то именно в этот момент Владлен отчетливо понял: они ведь еще дети. Ладно, он – ему скоро четырнадцать, Гриня годом старше, Васька тоже. Но Нюхарь… И Олег – они ведь совсем еще маленькие. Олегу, который лежал сейчас на полу, и десяти еще не было. Как Алине. Второй раз за все это время он вспомнил Алину, хрупкое личико, тонкие губы, глаза в пол-лица и слабый, но уверенный голос: «Сегодня я умру». И умерла. Сегодня и его черед, сегодня он тоже умрет, потому что момент наступил. Вызов брошен. Если Гриня кинется на Хромого, разве Влад сможет остаться в стороне? Нет. А разве сможет он победить атамана? Тоже нет. Гриня знает, что такое настоящая Ярость, ведь у него есть маска. Они с Васькой хотели ее найти и сжечь, тогда и Гриня, глядишь бы, вновь человеком стал, и драться не нужно было бы. Нет, не успели, придется драться и умереть.

– Точно, мертвый, – весело сказал Гриня, склонившись над телом. – Неудачно как-то получилось. Как же я теперь без наложницы? – Атаман обвел глазами присутствующих. – Ну, господа советники, что вы мне насоветуете? – Он был весел, словно сбылась мечта всей его жизни.

– Другую найди, – буркнул Васька, спрыгивая на пол. У него была дурная привычка сидеть на столе – из-за ноги со стула Хромому вставать было неудобно, а со стола – милое дело, спрыгнул, и готово.

– Точно! И как это я сам не додумался! А дело не простое, тут особый подход нужон! Вот ты, Васька, не годишься. На кой ляд мне кривобокая подруга? Генка рябой, да дебил к тому же, ни о жизни поговорить, ни принарядить, да и дома его оставь – всю хату спалит. Нюхарь… – Гриня призадумался, разглядывая дрожавшего от страха пацана, которому совершенно не хотелось занимать освободившуюся вакансию. – Молодой. Кругленький. Мяконький.

В подтверждение своих слов атаман ущипнул мальчишку за мягкое место, тот взвизгнул.

– Не, – поморщился Гриня. – Голос у тебя противный, визгливый больно, да и не люблю я черных. Мне больше шатены по вкусу. С голубыми глазами.

Пришла пора испугаться Владлену.

– Такие, как Комсомолец, – подтвердил его догадку Гриня. – Всем хорош: высокий, стройный, личико – хоть сейчас к живописцу. Короче, я решил: отныне ты у нас не Комсомольцем, а Комсомолкой будешь, Валентиной, Валечкой, Валюсиком! А то Владлен – мужское имя, слишком грубое для такой нежной девицы.