– Не поймают, – улыбнулся я. – Очень небольшая была магия. Не то что большой мост построить. Даже не заклинание плодородия. У тебя в легких были небольшие ранки. Никто ничего не узнает. А скоро я доработаю балантхаст. И ни один человек никогда не возразит против этой мелкой магии. И все будет хорошо.

– Говорят, что палач иногда промахивается – не разваливает человека пополам из милосердия, а рубит, нанося несколько ударов. А мэр ему приплачивает – чтобы неповадно было пользоваться магией.

– Это неправда.

– Я сама видела.

– Не может такого быть.

– На прошлой неделе, на золотом рынке. Прямо на площади. Мы там ходили с Пайлой, и толпа была такая плотная, что мы не могли пошевелиться. Пайла мне прикрыла глаза рукой, но я видела между ее пальцами. Палач бил, бил и бил, бил и бил, и человек орал громко-громко, а потом перестал, но все равно он плохо работал. Дама из свиного ряда сказала, грязно работал. Сказала, что она своих свиней лучше разделывает.

Я заставил себя улыбнуться:

– Это не наша проблема. Понемножку магией занимаются все, никому до нас дела нет. Если мы никому ее в нос тыкать не будем.

– Я не хочу, чтобы тебя рубили, и рубили, и рубили.

– Тогда аккуратно пей настой солодки, что дает тебе Пайла, и не вылезай на холод. Хранить тайны – работа не из легких. Но лучше, если их знают только двое. – Я коснулся ее лба. – Ты и я.

Я тронул свой ус:

– Дерни на счастье?

Но она не стала: понятно, я ее не успокоил.

Через месяц, когда грязные ковры жесткого весеннего снега сменились сладковатой вонью мокрой согревающейся земли, я окончательно настроил балантхаст и напустил его на стену терновника.

Из города мы вышли ночью и побрели по грунтовым дорогам – Джайала, Пайла и я. Балантхаст был привязан у меня за спиной. В темноте, окутавшей землю, женщинам из терновых бригад с топорами и огнем делать было нечего, и дети, которые ровными рядами подбирали за ними семена, оставили свое занятие. Хорошо – никаких свидетелей. Ночь была холодна и неуютна. Факелы мы держали высоко.

К моему большому удивлению, до терновой стены пришлось идти всего два часа.

– Сдвинулась, – пробормотал я.

Пайла кивнула:

– Торговки, что картошку продают, говорили, что мы еще поля потеряли. На некоторых даже урожай убрать не успели.

Терновник нависал над нами переплетенной многослойной грядой – передний край непроходимого леса, что тянется всю дорогу до легендарной Джандпары. В свете факелов от лиан падали причудливые голодные тени, будто рвущиеся затянуть нас в навевающие сон объятия. Я ткнул факелом в переплетение ветвей. Затрещали, сворачиваясь, усики, несколько стручков, жирных, как молочай, треснули, разбрасывая семена по земле.

Там, где чистили и жгли терновые бригады, виднелась лишь нежная зеленая поросль, но глубоко внутри терновник становился древовидным, непроницаемым, толстым. Блестели в свете факелов острые шипы, но куда опаснее были тоненькие волоски, поблескивающие повсюду, покрывающие каждую плеть, – ядовитые щупальца, от которых едва не умерла Джайала.

Я перевел дыхание, нервничая в присутствии нашего неумолимого врага.

– Ну? – сказала Пайла. – Ты хотел показать нам.

Вера моя пошатнулась. Одно дело – небольшие опыты в лаборатории, но в природе? На глазах дочери и Пайлы? Я выругал себя за гордыню. Надо было сперва испытать балантхаст в одиночку. А не так, чтобы неудача дала повод для насмешек или жалости.

– Ну? – повторила Пайла.

– Да, – ответил я. – Да. Сейчас начнем.

Но продолжал медлить.

Пайла взглянула на меня с отвращением и начала раскладывать треногу соколиного дерева. С годами, в течение которых уменьшалось ее жалованье и прирастали обязанности, она стала дерзкой. Совсем не та стеснительная девушка, какой она впервые появилась в нашем доме. Сейчас у нее слишком много власти и чересчур скептический взгляд. Иногда я подозреваю, что бросил бы эксперименты уже много лет назад, если бы не Пайла, глядящая на меня с молчаливым осуждением. Сам себе легко простишь, если сдашься, но очень неловко сдаваться на глазах у человека, который видел, сколько сил и средств вложено в неопределенное будущее. Это был бы невыносимый стыд.

– Ага, – буркнул я про себя. – Конечно.

Отвязал со спины балантхаст. Поставил его на треногу, закрепил. После первого шумного успеха я сумел смягчить большую часть взрывной реакции балантхаста, отведя ее рядами заново сработанных дымовых труб, пыхающих, как ноздри облачного дракона. Теперь он держался прочно, не переворачивался и не швырял человека через всю комнату, избитого и оглушенного. Пригнувшись, я проверил, что тренога на сырой земле установлена достаточно прочно.

Если честно, то треногу можно было бы сделать из чего угодно, и уж точно без подобного расточительства. Но мне нравится соколиное дерево. Древесина такая прочная, что огонь не берет. Северяне Кзандии делают из него мечи, легче стали, но столь же крепкие. Эта тренога будто говорила мне, что у нас все еще есть будущее, что мы еще вернем себе силу и чудеса прежних времен.