Навстречу шли люди, они с удивлением смотрели на Ладу. Не обращая на них никакого внимания, Лада продолжала двигаться вперед, все больше и больше отдаляясь от колпака.

Тусовка с тревогой смотрела за ней.

Путь резко свернул, и Ладе пришлось сойти с асфальта и ступить на развороченную идиотами строителями землю. Идти стало еще труднее — она уже не разбирала дороги, ее вел Путь, прямая невидимая ниточка. Лада перешагивала канавы, взбиралась на кучи щебня и шагала по глубоким грязным лужам. Горизонт словно сошел с ума — временами он вставал чуть ли не вертикально. Солнце палило, имея явное намерение сжечь все, что есть на этом свете.

Обрезок стального прута подвернулся под ноги совсем уж некстати, и — падение в бездну, и снова эта проклятая чернота…

…Они лежали на асфальте вповалку, не двигаясь. Лежали долго, пока не наступило утро. Никто не проронил ни слова.

Грязная речка несла свою грязь к морю. Она была настолько грязна, что… Впрочем, на берегу грязи тоже хватало.

До горизонта тянулась мертвая, истерзанная экскаваторами земля. На горизонте дымил завод. Среди брошенного хлама — это были громоздкие балки, обрезки труб — пробивалась редкая трава. Лада сидела на одном из них — а времени уже явно не хватало. Она оглядывалась назад и вбок –– но оглядываться было совершенно не на что, и поэтому Лада тупо уставилась в одну точку перед собой.

Времени не было. Или почти не было. Пожалуй, это уже не имело значения. Можно было еще немного посидеть и поразмышлять на философские темы, а потом…

Ладе не очень-то размышлялось, но зато она сидела. Сидела на обрезке трубы, и он казался ей достаточно комфортабельным. Лучшего в этом пейзаже и не придумать.

Было пасмурно — довольно темно. Не доносилось ни звука. Несмотря на это, Огницу удалось подкрасться к Ладе незамеченным.

Он вылез из-под моста, который соединял один берег дерьмовой речки с другим. Подойдя близко к обрезку трубы, на котором сидела Лада, он остановился; стоял, пока она не подняла на него невидящие глаза. Тогда он медленно наклонился и поцеловал Ладу.

Огниц ожидал какой угодно реакции –– что она даст ему по морде, или разрыдается, или выкинет что-нибудь еще –– но Лада, мельком взглянув на Огница, снова уставилась на трещину в земле. Огниц постоял немного рядом с Ладой (это выглядело довольно глупо) и, наконец, пошел в сторону завода. Один раз он оглянулся. Лада продолжала сидеть как изваяние.

…Быстро мелькали какие-то яркие, цветные картины… Я жива? –– удивилась Лада. –– Но этого не может быть. Не может быть. Ведь что-то случилось, что-то серьезное. Что-то страшное. Иначе и не могло быть. Иначе не могло бы быть то, раз я ввязалась в эту историю. Я, наверно, погибла. Или… что это? Падение… и… Времени все равно уже нет. Времени нет. В любом случае я не помогла им, дала только ложные надежды… Я –– не герой.

То ли утро, то ли ночь, то ли еще Бог знает что. Светло, хоть солнце где-то там, за горизонтом, вокруг никого нет. Допустим, что так и должно быть.

Лада лежала на дороге, цела и невредима. Разве что синячки. Но это, скорее всего, мелочи.

Она поднялась, глядя себе под ноги. Было страшно снова оказаться в незнакомом месте. Пересилив себя, Лада посмотрела сначала в один конец проспекта, потом в другой. Никого не было. Чтобы делать хоть что-то, Лада пошла, как она полагала, на восток.

Утро, третье утро. Уже третье утро на этом проклятом поребрике. Их спасала от сумасшествия одна надежда: Лада жива. В глубине души каждый верил в то, что это последнее утро здесь, на асфальте.

Взошло бледное солнце, дурацкое и ненужное. Оно не грело.

Лада шла на восток. Солнца не было. Оно зависло где-то за горизонтом и не хотело оттуда вылезать. Город словно вымер.

Странный какой-то дом. Хрущевский, пятиэтажный. На первых этажах таких домов обычно располагаются гастрономы или булочные. А тут –– электростанция. Э-лек-тро-стан-ция…

Лада открывает дверь и входит. Тяжелый черный запах горелой изоляции. Дверцы всех силовых шкафов открыты, шины оголены. Есть ли на них напряжение?..

Человек, заснувший на пульте, не проснулся при появлении Лады. Он заснул, по-видимому, очень крепко. Уткнулся лицом в прохладную металлическую панель, словно пытался обнять весь огромный пульт.