В первый день блокады Карп Маевский как-то случайно остался посыльным при комиссаре. Лесницкий сразу же понял, что лучшего посыльного и помощника, чем этот рассудительный и трудолюбивый старик, ему не найти, и не отпустил Маевского от себя.

Особенно нравилось Лесницкому, что и в тяжелой блокадной жизни он на все смотрел по-хозяйски, заботился о каждой вещи, которая могла понадобиться в дальнейшем. Старик умел замечать многое, что другие в таком положении не видели. Однажды он сказал Лесницкому:

— Раненых, Павел Степанович, надо перенести на поляну. Там и снарядов меньше падает и, главное, — комаров меньше. А то от них спасу нету.

В другой раз он предложил построить несколько лодок — «на всякий случай» и сам возглавил эту работу. За день были построены две лодки и небольшой плот.

День и ночь он был на ногах — работал, ходил, заботился о том, чтобы комиссар был накормлен хотя бы кониной и щавелем. Ни при каких обстоятельствах он не унывал, оставался жизнерадостным и бодрым. Но Лесницкий знал, что старик постоянно думает о детях: живы ли они? При мысли о возможной смерти Николая, Татьяны и Алены было больно и самому комиссару.

Они долго не говорили об этом. Наконец, однажды ночью, лежа около огня в чаще ольшаника, Карп не выдержал и, вздохнув, сказал:

— Не могу заснуть… И не помню уж, когда спал… Как закрою глаза, так сразу и вижу их, детей. Что с ними? Павел Степанович, тяжело был ранен Николай?

Лесницкий поднял голову.

— Не знаю. Но думаю — ничего с ними не случится. Положение их лучше, чем наше.

— А у меня душа болит.

С той ночи они стали часто говорить о них. Старик чаще, чем в другие отряды, заглядывал в отряд Жовны. Сам Федор Жовна был тяжело ранен, и его отрядом командовал Женька Лубян. Он каждый раз с молчаливой радостью встречал Карпа. Брал на руки Витю, подбрасывал его. Потом они садились с Карпом на дно окопа, курили. Говорили мало и исключительно о насущных делах. Только однажды, встретив Лесницкого и Карпа, Женька возбужденно спросил:

— Люба вернулась? Да?

— Нет. Откуда ты это взял? — удивился Лесницкий.

— А мне сказали, что вернулась, — разочарованно объяснил он, и глаза его снова наполнились глубокой грустью.

Люба пошла в разведку в первую блокадную ночь. Вернее, она не пошла, а поплыла через Днепр. После нее этой же дорогой поплыли еще несколько человек, но ни один из них не вернулся назад, и никто не знал — удалось им выбраться из окружения или их проглотили глубокие днепровские ямы.

На девятый день съели последних лошадей. В этот же день случилось величайшее несчастье: снарядом была разбита радиостанция. Эта весть молнией облетела весь лагерь. Лесницкий и Приборный с разных сторон бросились к месту происшествия.

Командир бригады увидел испорченную рацию, убитого радиста и схватился за, голову.

— Ну, теперь — беда! Сразу и оглушили и ослепили!

Лесницкий гневно сверкнул глазами. А потом, отойдя в сторону, возмущенно сказал:

— На войне, Сергей, особенно важно сначала думать, а потом говорить. А ты говоришь не думая. Почему беда? Да понимаешь ли ты, что это пища для паникеров?

Приборный махнул рукой.

— А ну тебя! Придираешься к каждому слову. Какие там к дьяволу паникеры! Никаких паникеров у нас не будет, можешь быть спокоен.

— Не думай только, что у нас и на самом деле нет трусов. В семье не без урода. Я за одним больным два дня наблюдаю. Очень подозрительно болеет человек.

— Кто такой?

— Кулеш.

— Опять ты за Кулеша… По твоим подозрениям его давно уже надо было расстрелять. А он ведь целую зиму с нами пробыл…

— Я не утверждаю, что он предатель. Но трус и паникер — наверняка. Болеет он от страха…

— А, лихо на него! Среди наших людей один негодяй паники' не сделает. Не те люди, Павел…

Лесницкий немного помолчал и уже другим, более спокойным голосом ответил:

Это правильно. В это я и верю. Но нам с тобой сейчас, как никогда, надо быть бдительными. А поэтому нам нужно быть вместе. Больше пользы будет.

Во время блокады они встречались только тогда, когда была необходимость что-нибудь обсудить. А обычно находились на разных участках обороны, в разных отрядах: нужно было вдохновлять людей, руководить обороной, тем более, что в самом начале блокады были тяжело ранены два старых командира отрядов: Жовна и Плющай. Но Приборный без настойчивого и рассудительного во всяком деле Лесницкого чувствовал себя как-то неуверенно, не на месте.

Конец этого дня они провели вместе. Побывали в отрадах, осмотрели позиции, навестили раненых и больных, подсчитали боеприпасы. И вообще основательно взвесили свои силы. А когда стемнело, пришли на берег и сели на ветви поваленной снарядом сосны, накинув сверху трофейную плащ-палатку. После долгой и душной жары вечером прошумела гроза, небо затянуло тучами и пошел мелкий, теплый майский дождь. Он ласково барабанил по парусине, шумел на реке.

Воздух был наполнен ароматом смолы, запахом сухих листьев, речной тины и гнилого дерева.