Шрифт:
— Ты все время опаздываешь, все время куда-то несешься! — На это ответить ей было нечего, она только попрощалась и, обернувшись в дверях, сказала:
— Пожалуйста, слушайся Сидике и доешь чечевицу!
Дверь закрылась. Под окном, а затем по дорожке сада простучали ее каблучки. Дядя Шани нажал на газ, и машина, взревев мотором, отъехала.
10
Я вышел в кухню и сел неподалеку от Сидике. Наклонившись над раковиной, она мыла посуду. Маленький крестик, свисавший на золотой цепочке, покачивался в такт движениям ее рук. На меня она не смотрела, продолжала отдраивать дно пригоревшей кастрюли. От резких движений длинная темная коса ее то и дело сползала на грудь, она испуганно встряхивала головой, и коса отлетала за спину.
— Ты что, в бога веришь? — поинтересовался я.
Сидике шаркнула еще раз-другой по дну кастрюли, потом опустила руки и, прислонившись к краю умывальника, пугливо уставилась на меня.
— Н-нет… — сказала она, заикаясь.
— Тогда зачем же ты крестик на шее носишь? — торжествующе спросил я.
— Мне его матушка подарила на конфирмацию.
— Ну а зачем же ты носишь его, если в бога не веришь? — не отступал я.
Она не ответила и принялась опять за кастрюлю.
— Вот видишь значок Ленина? Если бы я коммунистом не был, я бы его не носил.
— Неужто и ты коммунист? — удивилась она.
— А как же! — ответил я с гордостью. — В том и разница между нами, что ты верующая, а мы коммунисты. Да признавайся уж, что ты верующая… я тоже, если ты хочешь знать, закон божий учил.
Она подняла на меня глаза, и я заметил в них удивленный вопрос: «А что, разве и коммунисты должны изучать закон божий?»
— Потому что тогда это было еще обязательно, — пояснил я.
Наступило молчание. Меня раздражало, что мне не к чему больше придраться, и немного спустя я опять спросил у нее, но уже утвердительным голосом:
— Так, значит, ты веришь в бога.
— Да, — ответила Сидике и гордо вскинула голову.
Я обрадовался такому ответу и тут же накинулся на нее:
— Тогда зачем же ты ябедничаешь?!
— Я?
— И лжешь к тому же.
— Я не лгу, этого не бывало.
— А кто же тогда сказал матери, что я не ел чечевицу? Я ведь ел! Значит, ты солгала.
— Я это потому сказала, что ты только поковырялся в тарелке и бросил.
— Все равно зачем лжешь? Разве боженька твой тебе это не запрещает?
Она судорожно сглотнула, не зная, что мне ответить. В кухню шаркающей походкой вошла бабка и, подперев сложенными руками свою могучую грудь, остановилась около Сидике.
— Как управитесь, милочка, возьметесь белье гладить, — сказала она.
— Меня барыня на сегодняшний вечер освободила, потому что я в воскресенье понадоблюсь, будут гости…
Бабка бросила на нее разгневанный взгляд, и не думая сдавать позиций.
— Во-первых, она не барыня, сколько раз можно вам говорить? Во-вторых, выходной вы получите завтра, а сегодня нужно погладить белье.
— Я не против, я вовсе не потому сказала, — оправдывалась Сидике, — просто такое мне указание было…
— Ты приготовил уроки? — смягчившись, обратилась бабка ко мне.
— Нет еще. А кто к нам опять придет? Что за гости?
— Почем я знаю! — проворчала она обиженно. — Разве мать твоя мне докладывает?.. Иди-ка ты заниматься, Дюрика.
— Опять Пожгаи явятся… Они думают, что у нас тут дом отдыха, — процедил я сквозь зубы, словно бы не расслышав бабкиного призыва заняться уроками.
— Я тебе что сказала?! — вдруг вспылила она.
— Да сделаю я уроки! Отстань от меня!
— Это что же такое творится?! Уже и тебя не тронь?! Хорошо, я отстану… и этот уже огрызается… отстань от него… — фырчала она, удаляясь из кухни.
Сидике молча домыла посуду. Затем вытерла стол и расстелила на нем одеяло. Слушая, как тихонько потрескивает греющийся утюг, она сидела на табуретке, уронив руки в подол.
— Надо водой побрызгать, — сказал я.
— Что-что? — встрепенулась Сидике.
Я поднялся и показал ей, как надо делать. Она тяжело вздохнула и, тоже поднявшись, с равнодушным лицом побрызгала на белье водой. Сделав девушке еще какое-то замечание, я пошел к себе в комнату заниматься. Но из этого ничего не вышло. Меня потянуло к людям, хотелось с кем-нибудь поделиться, излить душу. Тишина нестерпимо звенела в ушах. Я заглянул к старикам. Дед сидел у окна, облокотившись о батарею, и внимал заунывному чтению бабки. Постояв на пороге их комнаты, я почувствовал, что от невнятной бабкиной скороговорки на душе стало еще тревожней, затворил потихоньку дверь и отправился в сад.