— А катафалк? Катафалк чтоб был. Не на телеге же ее везти… Что они себе в деревне думают?

— Ничего. Аладара тоже на телеге везли.

— И к попу сходить надо. Расскажу ему, что за жена у меня была. Знаешь, хоть и не здешняя, но порядочная была женщина.

— Да уж, порядочная, — пробормотала соседка.

— Что, не так, что ли?

— Почему не так?

Вошли во двор. Балог спросил:

— Надгробие откуда взять?

— Принесут.

— Кто?

— Кооператив все обустроит.

— И со звонарем я тоже поговорю.

— Не надо, я уже говорила.

— С которым?

— Ну с тем, с заикой. У католиков.

— Надо с другим тоже поговорить.

— Тот сказал, что сегодня звонить не станет. Он и по Аладару не звонил.

— А мне надо.

— Ну, поговори.

Балог зашел в дом.

— Вчера обмыли, прибрали. Страдала она, бедняжка, но все молчком. Вот на этой самой кровати и померла, на рассвете дело было.

Михай Балог сел на единственный в комнате стул, не выпуская из рук котомки. Он снял с плеча ремешок и мял его в руках, не сводя глаз с мертвого лица жены. Кровать стояла у окна, занавеска тихо колебалась.

Еще в поезде ему не давала покоя мысль: «Какая она теперь?»

И вот она перед ним — бессильные руки сложены на груди, голова повязана платком. Он дотронулся до ее ног и тут же схватился за спинку кровати.

— Почему нельзя завтра похоронить?

— Завтра воскресенье, крестный ход. Так поп сказал.

— Так?

Женщина кивнула, стоя в дверях.

— Гроб покупать пешком пойдешь?

— Пешком.

— Надо в другую деревню идти. У нас нету. Так что давай поживее.

Михай Балог поднялся со стула, положил котомку на пол. Женщина следила за ним взглядом, потом подошла поближе.

— Покрыть покойницу надо, а то мухи…

Она шагнула к кровати, взяла какую-то черную тряпку и прикрыла мертвое лицо.

— Есть на что гроб-то купить? Если нету, сходи в совет, там дадут. Аладара тоже так хоронили. Деревня хоронила. Деньги-то никогда не помешают. Если дают, почему не взять. Не так, что ли? Говорят тебе, сходи в совет, скажи: денег, мол, нету, они и заплатят.

— Есть у меня деньги, — сказал Михай Балог. Потом подумал, может, она не поняла, и повторил еще раз.

— Ну, коли так… — снова начала женщина.

— На гроб есть. На попа нет…

Женщина рассмеялась.

— Зато у попа есть, — смеялась она и не могла остановиться, пока не сообразила, что смеяться здесь не подобает.

Они вышли во двор. Женщина сунула руки в карман передника.

— Слушай, Михай, купи гроб. Похороним жену твою. Деньги возьми в совете. Они вчера заходили, говорили, если надо, дадут. Есть у тебя деньги — и ладно, пускай при тебе останутся. Выпьем с горя. Не так, что ли? Деньги никогда не помешают. После похорон тоже жить надо.

— Нет, — ответил он коротко и резко. — Сегодня пить не будем.

— Надо выпить. Силы нужны. День впереди долгий. Пойдем ко мне, у меня сливовица есть.

Женщина схватила Михая за руку и потянула за собой.

— Одна я, уж сколько времени одна. Как жену похоронишь, приходи ко мне. Можешь у меня пожить, пока мужик мой не вернется.

— Убьет он меня.

— Не убьет. На ухо он тугой, и придурок к тому же. Он ведь чего в тюрьму-то сел — не слышал, что по двору ходят. Не смог сразу с чердака слезть. Чего это ты, Михай, чего удивляешься, будто сам не воровал никогда? А помидоры-то, помнишь? Еще полиция искала.

— Не воровал я помидоров.

— А искали-то у тебя да у Аладара.

Михай Балог выпил стакан крепкой сливовицы и отправился в соседнюю деревню, за гробом. Он решил идти проселком. «Так вроде поближе будет. На обратном пути зайду к звонарю и к попу».

У больницы, там, где продавали гробы, стояла очередь. «Нечего было торопиться, зашел бы лучше сперва к попу и к звонарю. Гроб можно было и после купить».

Он посмотрел вниз, на ботинки, облепленные толстым слоем грязи.

Очередь шла медленно, и ему захотелось чего-нибудь выпить. «Все равно чего, была бы жидкость».

Он направился в пристанционную корчму.

Перед корчмой лежали поваленные друг на дружку велосипеды, на обочине переступали с ноги на ногу лошади, теснились к забору телеги. Вдоль забора тянулся овраг, глубиной не более полуметра, не настоящий овраг, такой овраг небось по утрам подметают.

— Здорово, Михай. Здорово, приятель.

Тот, что окликнул его, стоял у стойки в куртке без рукавов. Спереди у него не хватало зубов, он казался старше, когда смеялся. Балог никак не мог его узнать.