Ты позвал бы кого-нибудь, но кого? И вообще твой телефон вдруг совершенно разрядился, и ты знаешь, что никто бы не отозвался, даже если бы телефон работал. Еще раз смотришь на ребенка. Тебе кажется, что он лежит там уже многие часы, что его лицо уже побелело, что кровь под головой уже высохла. Ты вновь озираешься, и тебе кажется, что дома вдоль улицы рассыпаются, что асфальт трескается, что в ночном небе зияют разломы, сквозь которые в любой момент хлынет пустота.

В руке у тебя по-прежнему ключ зажигания, ты смотришь на него, смотришь на автомобиль и понимаешь, что он больше никогда не двинется с места. Ты выпускаешь ключ, тот медленно падает в темноту под тобой, и ты совсем не удивляешься тому, что не слышишь удар металла об асфальт. Нигде ни звука. Собаки не лают, телевизоры не гудят, телефоны не звонят. Ты еще раз склоняешься к ребенку. Он все уменьшается, все усыхает, смотришь на свои руки и ждешь, что на них начнут появляться разломы. Тебя пронизывает мысль: у меня была жена, были дети, казалось, что я умру счастливым. Теперь все будет иначе. Есть много историй без счастливого конца. Это одна из них.

Перевод Юлии Созиной

Илл. 23.[25]

Мужчина, не бросившийся под поезд, говорит

Я не хотел влюбляться. Но влюбился. Ничего не вышло. Я всё помню. То, как я бросил кольца в реку и она испугалась, что я с ней что-нибудь сделаю, если она меня отвергнет. Каждую из тех записок, которые я оставлял под дворниками ее автомобиля. Каждую я писал долго-долго, хотя они были коротенькими. Я отдался ей целиком. Со всеми порвал. Жена сказала мне, что я сошел с ума, что дети еще маленькие, что у меня была хорошая работа и что я себе думаю, слоняясь целыми днями по городу. Я знал, о чем я думал. Я хотел встретить ее. Но не встречал. А если и встречал, то делал вид, что не замечаю. Потому что не знал, что сказать. Потому что она мне сказала: все кончено. А я не сказал. Я не хотел. Но потом, когда она бросилась под поезд, я узнал. Что я давил на нее. Что она всегда плакала, когда раздавался звонок. Потому что всегда думала, что это я. Но это был не я. Не всегда я. Что я виноват. Но я этого не хотел. Я хотел только, чтобы она выслушала меня. Рассказать ей, что происходит с нами. Один раз, всё до конца. Еще один раз. Но не получилось. Она ушла, не сказав, что уходит. Если бы сказала, то было бы иначе. Я рассказал бы ей. Но я не рассказал. Потому что она не сказала. И теперь я хожу на станцию, каждый день, и смотрю, не уехать ли мне куда-нибудь. Потому что здесь мне больше нечего делать. Жена не подпускает меня к детям. У нее даже есть бумага. В ней написано, что я могу что-то натворить. Но я ничего не натворю. Ничего не изменится. Может, она и не умерла. Я не был на похоронах, мне сказали, что лучше не надо. Может, похорон вообще не было. Может, на каком-нибудь полустанке она ждет меня, ждет, что я приеду. Только не знаю, который поезд отправляется туда. Я смотрю на поезда и не могу решиться. Только смотрю.

Перевод Юлии Созиной

Илл. 24.[26]

День, когда я тебя любила

Лежу с закрытыми глазами и жду, когда муж освободит свою половину кровати. Он пойдет на работу, естественно. Купит себе сэндвич на углу. Кофе попьет на первой встрече. Потом позвонит домой. Проверяет, на месте ли я еще, не сбежала ли. Не сбегу. Я опять открою ту шкатулку со старыми фотографиями — когда-то у нас не было жестких дисков. Стану перекладывать их из одной кучки в другую и, разглядывая каждую по отдельности, думать: это был день, когда я тебя любила.

Перевод Юлии Созиной

Новое

Поначалу он ночи напролет сидел в интернете. Он плел все больше сетей, но до глубоких отношений дело не доходило: все искали лишь сочувствия — в паре строк или даже в одной ночи; никто не хотел пускаться с ним в обсуждение и прояснение всего, до конца. Решив однажды, что наконец-то родственная душа найдена, набравшись смелости, он договорился о встрече в кафе, которая там же стала и разочарованием для обоих: тот мужик, что пришел на встречу с оговоренным Лоркой под мышкой, точно ожидал кого-то другого, скорее всего какую-нибудь малолетку, косившую под взрослого мужика, притом ее явный инфантилизм выдавал обратное.

Больше он компьютер не включал. Женщины, оставленные мужьями, ушедшими к тем, что помоложе, и мужчины, оставленные женщинами, забравшими с собой всё, включая детей. Пламя войны между полами полыхало с экрана. Случаи из собственной жизни мешались с советами по поводу чужих историй. Он не хотел в этом участвовать. С него хватит.

Теперь ночи стали длинными. Каждый вечер возвращаться домой оказывалось все тяжелее. Некоторое время он еще переступал грязь на кухне, потом решил, что надо бы убраться. Подмел на полу просыпанные спагетти и муку, протер лужи масла и вина, подобрал осколки стекла. Пятна на стене не сдавались, он даже пробовал побелить их, но они вновь пробивались наружу. Интернет предлагал взять шпатель. Когда им завладевало желание все-таки подумать, какого ляда ни черта не выходит, он вместо того возвращался к стене и начинал тереть. Ночью казалось, что пятна бледнеют, утром он их закрашивал, вечером проверял, ночью опять тер. Если и была какая-то подвижка, то происходило это так медленно, что он и не заметил. Он смотрел на пятна на стене и размышлял: возможно, я бы должен начать с самого начала. Как маляр. Тогда я бы понял, что именно пошло не так. С этой покраской, конечно.

Перевод Юлии Созиной

Илл. 25.[27]

Тридцать лет

Страшно от того, как меняется время, — размышляла она. Когда-то все пути были открыты, все еще было впереди, но потом все проходит и наступает момент, когда выбора больше нет.

Страшно от того, как меняется мужчина, которого ты столько лет любила, размышляла она. Когда-то его кожа была гладкой, как стекло, и теплой, как хлопок. Теперь она будто вспаханная земля и холодна, как лед.

Страшно от того, как меняется женщина, любившая столько лет, размышляла она. Когда-то ее рука обнимала, теперь в ней — нож.

Перевод Юлии Созиной

Вертушка

Поначалу он чувствовал себя у вертушки легко. Он поймал нужные вибрации, эмоции накалялись, девушки начинали расстегивать пуговки, заворачивать края маечек, толпа перед стойкой становилась все больше, бармены, глядя на него, поднимали большой палец вверх. Потом он как-то странно сбился, и все в одночасье переменилось. Посетители, сделав еще пару ритмичных шажков, разбежались по отдаленным потаенным уголкам. Он сменил ритм, будто бы нарочно переломил настроение. Но уловка не сработала. Перед ним возникла блондинка, на которой были надеты лишь несколько ниточек, и что-то ему сквозь зубы прошипела. Он развел руками, будто говоря: мне решать, приспособься. Она отмахнулась от него, стягивая со стула блестящую курточку. Он глазом не успел моргнуть, как тут же за ней по направлению к двери устремилась целая стайка таких же, весьма однообразных девиц.

Он рылся в пластинках и размышлял, что дальше. Одно неправильное движение, один раз перепутаешь дорожку, и ты уже не при делах. Некий путь завершен, но, возможно, существуют еще и другие. Нужно выбираться отсюда, вернуться на факультет, сказать преподу, что готов завершить ту свою диссертацию. Некоторые вещи заканчиваются чуть раньше, чем человек планирует, и важно — заметить, когда конец. Он выбрал одну известную медленную вещь. Парень за стойкой кивнул ему и принялся убирать стаканы.

Перевод Юлии Созиной