«Тебе не нужно быть хорошим. / Тебе не нужно ползти на коленях» — это были первые строки стихотворения «Дикие гуси» американской поэтессы Мэри Оливер. Полностью он процитировал это стихотворение в 1991 году в эссе «Когда ты снова надеваешь одежду». Фотограф оставил после себя много авторских эссе, критических статей о фотографиях, вводных статей к собственным сборникам работ, к открытиям выставок, статей в журналах и газетах, но каким-то образом получилось так, что «Когда ты снова надеваешь одежду» было единственным эссе, в котором так или иначе упоминались птицы. Я просмотрела все материалы, касающиеся фотографа, в поисках хоть чего-то, связанного с пернатыми, но кроме эссе обнаружила только пару размытых силуэтов птиц на фотографии какой-то девушки. Заканчивалось стихотворение следующими строками: «Кем бы ты ни был, не важно каким одиноким / мир предлагает себя твоему воображению / взывает к тебе как те дикие гуси, грубо и взволнованно / снова и снова провозглашая твое место / в этой семье вещей». После чего фотограф написал, что то, что мы осознаем как реальность, — это всего лишь «момент времени, в который происходит то или иное событие». «Реальность меняется каждое мгновение, и если мы хотим запечатлеть ее, то должны меняться и способы ее отражения», — продолжает он свое эссе, апеллируя к словам Бертольта Брехта. «С того момента, как что-то произошло, пути назад нет. Это как раз и есть та реальность, которую мы знаем», — писал фотограф. Забавно, что наиболее показательным моментом изменения реальности он считал мгновенье, когда утром начинает одеваться девушка, с которой мужчина только что провел ночь.

«Не сами весенние деревья, но душа людей, жаждущих смены времени года, заставляет нас смотреть на еще голые деревья и отыскивать подтверждения скорого прихода весны, которые непременно находятся. Распускающиеся цветы не останавливаются на том, что говорят нам о приходе весны, они впускают нас в новый мир, где все деревья в цвету. И для человека искусства решающим вызовом является не способность показать новый мир, но передать мгновение на пороге открытия нового мира. Однажды я попросил девушку, которая лежала голая рядом со мной, одеться очень-очень медленно. И это был тот самый момент перехода реальности. Едва только она начала одеваться, мы уже не могли повернуть обратно. С незапамятных времен каждый раз, когда обнаженная женщина прячет свое тело под одеждой, мир меняется», — писал фотограф. Я наткнулась на этот абзац, когда перечитывала его записи, надеясь найти хоть что-нибудь, что поможет мне понять, зачем он сфотографировал черных журавлей. Эти мысли фотографа показались мне странными. Неужели момент, когда для мужчины меняется мир, — это тот миг, когда женщина надевает одежду? И не задумывался ли автор, что реальность точно так же меняется, когда он сам одевается?

Так или иначе, это эссе несколько раз всплывало в моей голове, пока я пыталась найти координаты Ким Кёнг Сока, чтобы связаться с ним. Прошло уже пять лет с той выставки, на которую Министерство образования Японии пригласило фотографа в Фукуоку, и отыскать теперь какие-нибудь сведения о Ким Кёнг Соке, выступавшем тогда в качестве координатора с японской стороны, оказалось нелегкой задачей. К счастью, среди материалов, которые выдали мне в издательстве, обнаружилась рекламная брошюра, приглашавшая на выставку работ фотографа в Музей искусства Азии в городе Фукуока. В день открытия выставки автор фотографий выступал с лекцией, в основу которой было положено эссе «Такова реальность, известная мне», написанное за десять лет до этого. Задачей Ким Кёнг Сока было представить японской аудитории самого фотографа, рассказать о его творческой биографии и о мире его работ в целом. В брошюре было написано, что на тот момент мистер Ким учился в докторантуре университета Кюсю на факультете литературы. На всякий случай я зашла на сайт университета, и оказалось, что Ким Кёнг Сок до сих пор работает на том же факультете, теперь уже ассистирующим профессором. Я тут же отправила ему электронное письмо на адрес, указанный на страничке университета. В письме я немного рассказала о себе и пояснила, что мне хотелось бы задать несколько вопросов о том случае, когда они вместе с фотографом пять лет назад во время выставки отправились в Изыми, где фотограф сделал снимки черных журавлей. Через несколько дней безуспешных попыток начать книгу я пришла к выводу, что написать биографию фотографа я смогу не раньше, чем съезжу в Японию и сама увижу этих журавлей.

Мало кому в этой области литературы доверяют настолько, чтобы автор мог рассчитывать на большие гонорары за работу над биографиями такого рода. Редактор издательства, которое предложило мне взяться за написание книги, начал с не очень обнадеживающих слов: «Если вы хотите заработать денег, то есть много других вариантов, но подумайте о том, какой глубокий смысл может быть в этой работе. Эта книга для человека с характером, который не остановится, пока не выложится на все сто, но для этого необходимо найти мотивацию, чтобы начать писать». В случае, если нет внутреннего толчка, например научного или, как у меня, личного интереса, — то очень сложно заставить себя писать. Я взялась за книгу, потому что это была биография другого человека, который смог увидеть точно такой же закат, какой видела я. Именно в этом крылась внутренняя мотивация моей работы. Однако это не так легко поддавалось рациональному объяснению. Поэтому я не рассчитывала, что муж сразу поймет мое желание поехать в японский город Кагосима, чтобы самой увидеть черных журавлей. И я никак не ожидала, что он настолько спокойно воспримет мои слова и снова задаст мне всего лишь два вопроса: «Кто будет сидеть с ребенком? А с деньгами что?» Сама я думала только о том, что мне необходимо увидеть журавлей, чтобы начать писать биографию фотографа, и поэтому совсем не задавалась подобными вопросами. Я приводила любые доводы, всплывающие в моей голове, в пользу поездки, и в конце концов муж дал добро на мою поездку в Кагосиму при условии, что он отправится со мной. Мне было все равно, лишь бы только мне дали посмотреть на птиц, в чем я честно призналась.

Мне пришлось отправить еще несколько писем, прежде чем из Японии пришел ответ, в котором Ким Кёнг Сок объяснил мне, что даже не читал первые мои сообщения, потому что в адресе отправителя стояло имя «Mia». Только после того, как пришло еще несколько писем с этого адреса, он наконец открыл одно из них. Этим объяснялось, почему он так долго не отвечал. «Mia», ничего удивительного, что в строке отправителя стояло это имя, потому что меня так зовут — Миа, и как только меня не дразнили из-за этого имени в младших классах. Однако Ким Кёнг Сок не стал вдаваться в подробности, почему он с недоверием отнесся к письмам от человека с таким именем, зато скопировал в письмо новость о том, что двенадцатого числа прошедшего месяца в третий раз пересчитали черных журавлей, зимующих на равнинах Изыми, и всего их оказалось 9697 птиц, кроме того, у побережья недалеко от Изыми было замечено около сотни дельфинов, которые, похоже, мигрируют в сторону от побережья Амакусы. В конце письма он приписал: «Сейчас корейский язык нехороший, поэтому пошлю еще раз». Я соврала бы, если бы сказала, что на самом деле понимала все, что он писал.

Однако фотографии журавлей и дельфинов, которые были в письме, еще долго не выходили у меня из головы. Ким Кёнг Сок не смог объяснить, зачем послал мне сообщения о пересчете птиц и миграции дельфинов, но непонимание его мотивов не помешало мне, разглядывая вложенные снимки, начать догадываться, почему черные журавли запали в душу фотографа. Жалко только, что вторая новость была про дельфинов, а не про черепах, потому что в Японии есть поговорка, точнее, пожелание долголетия: «Тысячи лет журавля, десяти тысяч лет черепахи». Вполне можно было понять, почему фотограф, захваченный съемкой семьи и друзей в их постоянно меняющейся реальности под названием повседневная жизнь, вдруг неожиданно попал под очарование неизменной реальности птиц, ежегодно прилетающих зимовать с берегов Амура в долину Изыми. Я вспомнила, как все во мне перевернулось, когда вдруг выяснилось, что фотограф видел такой же закат, как я в день маминой смерти. Эссе, которое я упоминала ранее, он подытоживает словами: «Можно сказать, что девушка, надевающая на себя одежду, — это самая печальная картина на свете». Чтобы лучше понять эссе, я читала его, разложив перед собой фотографии серии «Закат дня, проведенного с черными журавлями». Оно напоминало мне, как я смотрела на незабываемый закат и переживала смерть мамы. Тогда я поняла, что жизнь полна противоречий, но одновременно с этим она предельно логична.

Жизнь полна противоречий, но насколько же она логична… Это случилось спустя некоторое время. Был вечер, я возвращалась на машине домой после лекций, которые читала в магистратуре. Освещенная фонарями набережная была забита красными габаритными огнями машин, спешивших доставить людей домой после работы. Накануне я всю ночь готовилась к занятиям и теперь, совершенно измотанная, без единой мысли в голове, упершись взглядом во впереди идущую машину, поочередно нажимала то педаль тормоза, то педаль газа. Из радио доносились звуки гитары, но я даже не вслушивалась в мелодию. Впереди, позади, с обеих сторон меня окружали машины, ехавшие с точно такой же скоростью и в том же направлении, куда нужно было мне. Я глубоко вжалась в водительское кресло, осмотрелась по сторонам и вдруг заплакала. Потому что я не знала, действительно ли то место, куда мне сейчас предстоит так долго и утомительно ехать, это именно то место, куда мне на самом деле нужно попасть. Сразу после этого я поняла, что все это время слушала не гитару, а уд — традиционный музыкальный инструмент народов Средней Азии. И что перед глазами у меня все размыто не только из-за внезапных слез, но и из-за осеннего дождя, который начался довольно давно, и что больше я не могу продолжать свою семейную жизнь. Я осознала это все сразу одновременно и очень неожиданно для себя. Не теряя времени, я тут же позвонила мужу и предложила развестись. Он был на какой-то встрече и спросил меня о причинах моего решения. Я стала рассказывать про лилии, которые принесла маме в больницу.

Маме очень нравились белые лилии, она всегда ставила их на обеденный стол и даже протирала листочки цветов от пыли. У меня сохранились очень теплые воспоминания о том, как однажды за поздним воскресным завтраком я, сидя нога на ногу, покачивала правой ногой и шутливо ворчала на маму, сдувающую пылинки с цветов. За несколько дней до ее смерти по пути в больницу я зашла в цветочный магазин и купила ее любимые белые лилии. Я поставила их в палате, и аромат цветов наполнил все помещение. Но от тяжелого запаха лилий маме стало трудно дышать, и она попросила меня убрать цветы, все равно она даже не могла повернуться, чтобы полюбоваться на них. Мне ничего не оставалось, как забрать лилии домой и поставить на стол рядом с нашей с мамой фотографией. Через несколько дней мама умерла. А цветы прожили еще некоторое время. И мне показалось, что они простояли дольше любого другого букета. Обычно сорванные цветы очень быстро засыхают, но эти лилии жили еще три недели после смерти мамы. Однажды я вернулась домой и увидела, что муж выбросил цветы. Размазывая слезы по лицу, я начала кричать на него: «Верни их обратно! Иди и принеси их назад! Верни мамины цветы!» Теперь я напомнила эту историю мужу, и он растерянным голосом спросил, неужели я действительно хочу развестись из-за цветов, которые он так опрометчиво выбросил тогда. Он сказал, что по-прежнему любит меня, и без меня он не видит смысла жить дальше, и что он обязательно станет внимательнее, раз я так хочу. Я ответила: «Давай разведемся. Я прошу, давай разведемся. Пожалуйста, давай разведемся». А муж сказал мне растерянным голосом: «Я по-прежнему люблю тебя. Без тебя я не вижу смысла жить дальше. Я обязательно стану внимательнее, раз ты этого хочешь. Я больше никогда не буду выбрасывать белые лилии».