Помню, как-то утром я сижу за своим столом, а писарь мой за своим и что-то, как обычно, выводит пером и тушью. Кабинет во время развертывания остался в памяти таким, как будто в нем ещё вчера был ремонт, а сегодня в нем генералили после ремонта. Был кто-то из молодых солдат, который мыл полы, выжимая тряпку в большое цинковое ведро, столы стояли один на одном, за исключением моего и писарского. Обычное утро осталось бы таким навсегда и не осело бы в памяти, если б не вошел в то утро к нам в кабинет командир артиллерийского батальона. Не помню, как его звали, но, солдаты, звали его «товарищ подполковник». Это был грузный, хоть и не высокого роста молдаванин с седой копной волос на голове и такими же серебряными, густыми усами. Брови и глаза его были черными, его мучила отдышка от тяжелого тела и тяжелой шинели, но он всегда был горд своим положением и званием, хотя лет ему было уже предостаточно. Так вот, он вошел, о чем-то мы поговорили, и он уже собирался было уходить, но, вдруг, увидел нашу кофеварку на подоконнике.

— Отличная вещь, — сказал комбат, — у меня такая же. Воду кипятит за четыре минуты двадцать секунд.

— Что-то долго она у Вас кипятит, — тут же ответил ему мой писарь, не поднимая головы от своих карт, и зачем-то добавил. — У нас она кипятит за три с половиной.

— Быть такого не может! — усомнился комбат. — Я лично засекал, точно такая же, — у вас быстрее не должна кипятить.

— Не должна, но кипятит, — уже настаивал мой писаришка.

Комбат смотрит на меня не понимающим, вопросительным взглядом, и почему-то ему кажется, что мой писарь его обманывает. А я, признаться, понятия не имел, сколько времени закипает кофеварка, хоть наша, хоть вообще. Я жму плечами и киваю в сторону сержанта. А тот, видимо, чтобы подзудить подполковника — на то он и писарь штаба, чтобы хоть как-то развлекаться в окружение офицеров, тем более старших, настаивает на своем:

— Товарищ подполковник, я Вам точно говорю, что три с половиной минуты, ну, может три сорок — не более — я проверял, — говорит мой парень и даёт мне понять незаметными движениями глаз и головы, что точно так.

— Быть такого не может! — совершенно спокойно отвечает подполковник и добавляет, — готов поспорить.

Вот это он добавил зря. Мой писарь сразу уцепился за это предложение — выяснилось позже, что у нас кончился сахар, а тут товарищ сам напрашивается. Правда, надо отдать ему должное, всю ответственность парень взял на себя — в случае проигрыша виноват сержант, а я здесь так — новенький, поэтому и не знаю сколько времени кипит эта долбаная кофеварка. Но если сержант выиграет, чай мы будем швыркать вместе, помешивая ложечкой сахар. А мне-то что, решил я, пусть поупражняется, а я понаблюдаю. Сержант это сразу уловил и говорит подполковнику:

— Товарищ подполковник, а давайте проверим, на килограмм сахара.

Подполковник почесал репу и согласился, но поставил условие, что воду наливает сам и до краев, холодную. Все вместе засекаем время и если будет больше чем три с половиной, ну хорошо, три сорок, то за сахаром идет мой сержантик, если уложимся во время — идет он. Договорились. Набрали из крана холодной воды почти до самого верха кофеварки, закрыли крышкой с прозрачной ручкой сверху. (Это такая была модификация у кофеварки — в нормальном состоянии в нее ещё втыкалась трубка и сеточка для кофе. Закипая, вода через трубку била в прозрачную ручку, скатывалась в сеточку и ошпаривала кофе. Так кофе готовился. В нашем случае, трубка и сетка были не нужны. Только время нагрева воды непосредственно спиралью было важно). По команде, глядя на циферблат, включили кофеварку в сеть. Время пошло. Я не был уверен, что закипит за три с половиной минуты. Судя по всему, мой писарь знал, что не закипит, поэтому-то он, так невзначай, вышел в коридор, шмыгнул в мобилизационный класс к своему корешу капитану Кременчугскому, и попросил его вызвать подполковника (черт, забыл напрочь фамилию) к себе в моб. класс. Кременчугский имел право вызывать к себе подполковников, к тому же шло развертывание. После, он рассказывал, что не понял, зачем это надо, но писарь очень просил лишь на одну минуту, даже на пол минуты отвлечь комбата. Тот согласился. И вот, он возвращается в кабинет, как ни в чем не бывало, садится за свой стол, а в коридоре дневальный уже орет, что нашего комбата вызывают в моб. класс. Взглянув на часы, тот сказал, что сейчас вернется, что засек время, и выходит за дверь. Писарь тут же срывается с места, на глазах у меня, хватает кофеварку, и половину воды выливает в цинковое ведро дежурному солдату, который всё ещё моет пол. Потом втыкает трубку во внутрь кофеварки, ставит её на прежнее место, и быстро возвращается к себе за стол. Я одурел от его наглости и хотел запротестовать, но дверь открылась, и недоверчивый комбат вернулся, с прищуром поглядывая на нас. Потом он подошел к кофеварке и послушал, как она закипает. Кажется, ничего не заподозрил и сел на место. А кофеварочка, вдруг, задергалась, зашаталась, стала плеваться ровно в три с половиной минуты. Подполковник удивился, посмотрел на часы и, ничего не сказав, встал. Мой писарь, добрая душа, говорит ему: «Пока вы ходите за сахарком, я заварю свеженького, а потом мы все вместе попьем, товарищ подполковник». Делать было нечего, комбат пошел в Чепок, а писарь — гаденыш добавил воды, докипятил, заварил, разлил и спокойно выслушал мое недовольство: что было бы, если бы комбат понял, что его обманули и как бы тогда выглядел я — недавно назначенный ЗНШ?

— Спокойно, шеф, — говорит он мне. — Беспроигрышная лотерея, я же не даром трубку вовнутрь сунул — она так кидала кипяток, что догадаться, что там нет воды почти не возможно.

— А если бы он поднял кофеварку?

— Ну, тогда конечно бы мы облажались. Но ведь она горячая, я почему-то был уверен, что не возьмет.

В общем, так он отшучивался, пока не появился подполковник и сахар. Пока пили чай, всё само собой утряслось и забылось, а старый комбат, после всегда, заходя в мой кабинет, говорил: «Не поверил бы, если бы сам не видел. Почему моя-то дольше — ГОСТ-то один?!» Справедливости ради скажу, что мы в тот же день засекли действительное время закипания нашего агрегата, и получилось далеко за пять минут. Сдается мне, подполковник тоже кое-что здесь напутал, хоть «ГОСТ-то у него и один».

Андрей закурил, выпустил дым в потолок и продолжил:

— Казалось бы, на этом можно закончить, но я расскажу вам ещё об утюге, пока не забыл — это был его коронный номер:

Зимой, когда начинались учения и всем работникам Штаба (к числу которых принадлежал и я, уже как полковой врач), приходилось работать сутками. Не было время ни поспать, ни пожрать нормально, рисуя карты, циркуляры и прочую херню, которая так необходима для выполнения задачи. Вот тогда-то, наш писарь придумал, как приготовить горячую пищу, не выходя из Штаба. Мы, действительно, тогда зарывались, спали по два-три часа в сутки (и то, если повезет) прямо на полу, завернувшись в шинели: и солдаты и офицеры — все вместе. И, к стати говоря, сдружились с писарями штаба, которые себя тоже не жалели, помогая нам выполнить не понятные им задачи, чтобы наш полк не провалился. Что пожрать у нас было — сухпай. Но что такое перловая каша в банке. Единственное что её размачивает — это чай из нашей знаменитой кофеварки. Вот тогда писарь и придумал (выручай, солдатская смекалка!) разогревать банки с кашей и тушёнкой на утюге. Но, мы-то знаем, что утюг, нагреваясь до определенной температуры, отключается. Так что он сделал? Он его разобрал, выкинул пластмассовые детали, которые при нагревании расширяются и разводят контакты, и соединил контакты напрямую. Утюг, конечно, побелел и даже вздулся в одном месте, но зато он стал плиткой. Он приспособил его меж ножек перевернутой табуретки так, чтобы тот не падал, и потом всю жизнь готовил на нем, как на плите, горячую пищу. О! О его утюге ходили легенды. Запах жареного сала (а что ещё посылают в Армию?) наполнял штаб каждую ночь, и все дежурные дежурили у него в кабинете, рассказывая всякие истории, чтобы скоротать время. Начальник штаба лично командовал (я сам слышал): «Сержант, заводи утюг!» Миски-то тогда были алюминиевые. Он переворачивал табурет, устанавливал утюг, и пока он греется, тоненько нарезал сало. Если был лучок — тоненько нарезал лучок. Потом ставил миску с салом в один слой на утюг и жарил его до золотистой корочки с обеих сторон. Потом мы ели хрустящее сало, макая хлеб в горячую жидкость миски. Пахло лучком и салом, и вкусно было неимоверно. А кофеварка уже закипала, скоро будет и чаёк, крепкий чаёк с сахаром и солдатским хлебом, обмазанным топлёным салом!

Андрей вздохнул, затушил окурок. И обратился к Ермолаю:

— У тебя тоже такое было?

— Что-то подобное.

— Вот, видите! А вы говорите: «Писарюга». Писарь писарю рознь. Я ему потом книгу подарил — «Стенография». Давайте-ка, мужики, ещё по одной и пойду я, наверное, в баню.

Борис Семенович сидел на пологе, расслабив шею, поэтому его глаза уставились в живот. «Ты, смотри, как он сука растет! — размышлял Борис сам с собой. — Да-а, старею! Раньше его и в помине не было, а вот ведь растет. Откуда что берется?» Боре надоело смотреть на живот, и он перевел взгляд на соседнюю лежанку, где Макарыч безжалостно хлестал пихтовыми вениками Батю.

— Ай, хорошо, Серый, ай, хорошо, — повторял Батя, стоило ему вытащить лицо из огромного ковша с холодной водой.

Его, по-стариковски плотное тело, лежащее кверху спиной, занимало почти весь лежак, и было красным от ударов и пара.

— Давай, милый, выбей из меня всю хворь, омолоди старика! — причитал Иваныч и снова окунал лицо в студеную воду.

А Макарыч, стало быть, Сергей колотил его с двух рук, окунал веники в таз с кипятком, мелкими, дрожащими движениями над Батиной спиной тряс их, потом обтирал ими спину, медленно от шеи в низ, размахивался и снова принимался ритмично бить: «Бах-бах, бах-бах».