Лео усмехнулся. Ну и ну, дамы собираются подстригать лес садовыми ножницами.

Однако же он не уехал отсюда в одиночестве, как собирался, — человек полагает, бог располагает, — все три сестры сидели в машине. Они держали в руках букеты цветов, в сумках термосы и еда.

Всего лишь час тому назад Хельга заявила, что им нужно немного поездить по округе. Она и мысли не допускала, что Лео может заартачиться. Ладно, раз человеку нравится командовать, пусть потешится. Со своей поклажей сестры пешком далеко бы не ушли.

Выехав на шоссе — машина как раз набрала скорость, — Хельга сказала, что скоро надо будет свернуть налево. Приказ есть приказ, и они поползли по дрянной, выщербленной гравийной дороге, позади их столбом стояла пыль. Случись кто навстречу, Лео придется прижиматься к колючей проволоке, ограждающей выгон, иначе не разминешься. Современные женщины привыкли считать себя в любом деле смекалистее мужчин, они то и дело стараются быть вожаками и хватаются за вожжи, но зачастую им не хватает ума понять, что в объезд скорее прибудешь на место. Можно ли не знать эти магистрали и проселки, эти родные края детства! Наверное, каждый в своем воображении время от времени, как бы с высоты птичьего полета, с грустным сожалением оглядывает родной пейзаж: удивительно, что все аллеи и тропинки сбегаются в одну точку — к родному двору.

Правда, после смерти матери Лео несколько лет не был в этих краях и, возможно, забыл про какую-нибудь кучу камней в поле или какой ольшаник, но только не дороги.

Уважаемые дамы могли бы назвать место назначения. Лео и без указок довез бы их туда. А то приказывают, как таксисту, первый день сидящему за рулем в чужом городе, — налево, направо.

Нет, женская самонадеянность не стоила того, чтобы портить себе настроение. Тем более что Урве и Сильви не в чем было упрекнуть, они не спешили поучать, смирно отсиживались.

В поселке машина снова пошла по асфальту, можно было опустить стекло, пыль не забивалась в салон. Сельскохозяйственные машины местами нанесли на дорогу землю, по обочинам валялись упавшие с возов клоки зеленого корма, в последний раз Лео что-то не приметил здесь фермы. Перед магазином тарахтели два трактора, видимо, трактористы запасались пивом. Тут же, возле покосившейся коновязи, обрызганной давным-давно ушедшими на лучшие выгоны лошадьми, были прислонены несколько велосипедов, на рамах сумки, набитые до отказа буханками хлеба. Старухи не торопились домой, они стояли кучкой и судили-рядили. Лео ехал медленно, изборожденные морщинами загорелые лица поворачивались, разглядывая машину. Лео никого из них не знал. Когда расстаешься с родными местами в молодости, остается обманчивое впечатление, будто время там останавливается. В действительности даже те, кто поселился в тихом деревенском захолустье в дни войны, успели уже состариться. Почему-то верилось, что спустя и десятилетия найдешь бывших старушек, точно время их не берет и они вечны.

Дверь народного дома по-прежнему была забита досками, крыша скособочена, видимо, потолочные балки истлели от дождя. Здание возводилось всем миром перед первой мировой войной, и теперь уже никому не было дела, чтобы сломать эту развалюху. Лео знал, что за последнее десятилетие жителей в поселке стало намного меньше, да и в окрестных деревнях проживали только отдельные старые люди. Многие прежние добротные хуторские постройки стояли пустые и умирали медленной смертью забвения. Все это наводило грусть, Лео бывал в этих краях лишь по крайней необходимости. Обстоятельства, отводившие его от родных мест, на сегодня ушли окончательно в прошлое, посыпаны пылью времени и в расчет не брались. Шведская госпожа, фру Улла, интересовалась, как там поживают в нашей старой родной деревне, и, наверное, зареклась спрашивать. Лео утомил ее длинной лекцией о перемещении экономических центров в другие места. Прежние разбросанные деревни не увязывались с сегодняшним крупным хозяйством, новые поселения вырастали, как грибы, люди хотели жить в современных домах, так, чтобы и врачебная помощь, всякого рода услуги, культурные мероприятия и транспортные средства были под рукой. В нынешние времена и деревенский житель непременно стремится утолить жажду общения, подчеркнул Лео. Юлла молча, с сумрачной грустью во взоре, слушала объяснения брата. Улучшение жизни деревенских людей привело ее в какую-то безутешность. Естественно, она держала в уме не здешних людей, а только лишь собственные воспоминания. Значит, всего, что она в себе хранила, уже не существовало. Происшедшие перемены Юлла не в состоянии была себе представить, оставалась пустота. И тоска по отчему дому обратилась в ничто, грустно было расставаться с горькими чувствами. Дом, этот извечный для каждого столп, сохранялся только в навязчивых снах.

Хельга попросила остановиться возле старого кирпичного здания, в бывшей школе теперь обосновался дом для престарелых. В палисаднике, перед окнами, шеренгой росли крупные красные бегонии. Лео решил, что он посидит в машине, подождет, пока сестры вернутся. Хельга пообещала, что они долго не задержатся. Навестят знакомую, отнесут гостинцев, родные у старушки живут далеко, у них свои заботы и семьи, редко они сюда наезжают.

Сестры на цыпочках, гуськом, вошли в калитку, оставляя следы на только что приглаженной граблями дорожке. У Лео появилась неприязнь к степенной торжественной умиротворенности, на которую настраивали сестер это здание и его окружение. Ребятишками они стаей вываливались здесь во двор, пихали друг друга в сугроб, устраивали свалку, и корпели над книгами — и вновь уходили в темень и приходили в метель, из полуприкрытой двери школы проглядывал домашний желтоватый свет; настоящие парни, они не блуждали в этом стылом мире и впросак не попадали. Являлись, топая по ступенькам крыльца, стаскивали шапки, выколачивали снег. В прихожей, которая одновременно служила и залом, топилась печь, со стен смотрели Крейцвальд и Койдула.[2]

Те же самые выщербленные каменные ступени и филенчатая наружная дверь с латунной ручкой. Лео вслед за сестрами вошел в сумеречную прихожую. Все то же квадратное помещение, белые высокие двери, и печь на прежнем месте, хотя выглядит меньше и беднее в своей новой жестяной обшивке.

Ни одна из дверей в классы не была замурована, никто в этом доме не удовлетворял свою страсть к перестройке. Наверное, наверху, в бывших учительских квартирах, живут сестры и санитарки. В детские годы Лео немало приходилось слышать о строительстве школы. После революции девятьсот пятого года начали возводиться красные каменные стены, царь искал-де примирения с крестьянами через новые очаги просвещения. Те, кто считали злом любую власть, рассказывали о небывалой буре, разрушившей и церковную колокольню, и школьную избенку, крыша приземистой развалюхи с грохотом обвалилась — новое здание и должно было заменить старое, окрестным жителям пришлось раскошелиться.

Немыслимо давно стояли они, ребятишки, кольцом в тесном школьном зале, при мерцающих свечах рождественской елки, пели «Святую ночь», и запах смазанных салом сапог смешивался с восковым чадом. Все это вместе напоминало сладковатое пивное сусло, от которого перед праздником животы отвисали.

Дородная женщина, то ли заведующая, то ли медсестра или санитарка, вышла к гостям. Поприветствовала всех за руку, словно старых знакомых, и сказала громким, радостным голосом воспитательницы детского сада: