Отец Вильмута не чурался людей, Лео помнил его на предвоенных толоках: в белой рубашке, в новой шляпе, он будто являлся для того, чтобы руководить другими. К тяжелым работам его не допускали, как бы не надорвался. На вывозке навоза был возницей наравне с мальчишками, на молотьбе ходил с граблями, сгребал рассыпавшиеся колоски. Может, поэтому и не было у хозяина богатого хутора врагов и завистников, что он ни перед кем не заносился. Бессловесное существо, которого и на трезвую-то голову покачивало, никого не раздражало.

Вильмут всхлипывал, как беспомощный ребенок, вдруг оставшийся на земле без защиты и без крыши над головой, он смотрел на Лео заплаканными глазами и удивлялся:

— Его, казалось, и не было, не выпячивался он, никогда не повышал голоса, упаси боже орать; бывало, как дух просачивался сквозь стены, чтобы не мешать; он никому не доставлял хлопот. И все равно у меня такое чувство, будто там целое поле провалилось в бездонную глубину, оставив за собой страшную дыру, а я стою, как букашка на краю, и не знаю, что делать.

Лео не хотел выглядеть последним подлецом, поехал вместе с Вильмутом на похороны. Перед поездкой он целую ночь ворочался и не сомкнул глаз. Мучил страх, ему не хотелось и носа показывать в родной деревне. Все еще охотились за лесными братьями, легко могло статься, что кто-нибудь из деревенских жителей укажет на него пальцем. Вон преступник, арестуйте его, освободиться бы уж от вечной слежки. Люди бесконечно устали, небольшая, но кровавая война, без передовой и тыла, все продолжалась, кое у кого могло кончиться терпение — уберите всех подозрительных, может, тогда прекратятся ночные перестрелки. Человек не в состоянии почти десять лет подряд дрожать за свой дом и за свою семью. Дайте жить спокойно!

Лео боялся потерять обретенное с таким трудом. Он все еще не мог до конца поверить, что, вопреки обстоятельствам, стал студентом, отваживавшимся время от времени подумывать о дипломном проекте.

Глупый и непредусмотрительный шаг мог оказаться роковым. И все же он не мог отпустить Вильмута одного в деревню, вдруг тот, отчаявшись, в порыве душевной боли, наговорит бог знает что и впутает себя в какую-нибудь историю. В трудный момент рядом должен находиться человек со здравым умом.

Хорошо хоть время года оказалось подходящим. Солнце появлялось и тут же гасло, холодный туман наползал на поля и собирался в низинах, покрывая все инеем. Под ногами похрустывал ледок, ветер срывал с деревьев сухие веточки — при такой погоде похороны соберут немного людей. В те времена люди вообще жили обособленно. По вечерам на хуторе свет гасили рано, некоторые завешивали окна толстыми одеялами, чтобы и лучик не вырвался. Мало ли какой ненавистник или забредший гонимым волком на хутор бандит возьмет тебя на мушку.

Вильмут и Лео в вечерней темени протопали через поле на хутор Виллаку, они избегали разговора, лучше было не обнаруживать себя. Лео подумал о невинных историях с привидениями, наводивших в детстве ужас: бродит в округе барышня в кружевной шляпке и сбивает людей с дороги. Теперь выдуманные истории заменились явными, и позабытая всеми барышня и в самом деле могла в отчаянии заламывать руки.

Дверь была заперта. Вильмут крикнул в окно: мать, это я. Лео прислонился к стене и уставился в темноту. За миг до того, как открылась дверь, ему показалось, что кто-то под яблоней кашлянул и щелкнул затвором.

Мать Вильмута подняла фонарь высоко над головой, провела их первым делом в пустую комнату, где лежал покойник, и тихо сказала:

— Его дорога кончилась.

Вильмут опустился на колени возле полатей, подпер голову руками и начал раскачиваться. Хозяйка опустила фонарь, повернулась, чтобы уйти, тени взметнулись от пола к потолку. Вильмут хотел побыть с отцом наедине и остался в темноте.

Лео опустился в кухне на скамейку, взгляд его блуждал по темным углам. На вешалке полушубки, кофты; возле двери башмаки и сапоги. Рядом с плитой на гвоздях — торба с солью и связка лука, на вешалке для поварешек сушились сита, под ними перевернутые горшки и закопченный по бокам синий эмалированный кофейник. Поблекшие краски повидавшей на своем веку кухонной утвари, казалось, согревали душу Лео; все было так же, как раньше. Мать Вильмута сидела возле плиты на чурбаке, рядом с корзиной, и чистила картошку. Картофелины через короткие промежутки времени шлепались в большую глиняную чашу, из комнаты доносилось тиканье ходиков. Лео раздумывал, перейти ли еще раз поле, чтобы постучаться к своей матери. С какой стати пугать ее в поздний час? К тому же здесь ночевать даже надежнее, люди понимают, в дом с покойником ни лесные братья, ни облавщики не сунутся. Мертвый словно бы защищал всех, кто находился с ним под одной крышей.

В чулане кто-то копошился, наверное, Эвелина. Именно она и пришла оттуда, волоча ноги, платок на плечах, с грудой чашек, прижатых обеими руками к груди. Увидев Лео, повернулась спиной и покосилась на него через плечо. Красноватый огонек керосиновой лампы заставлял щуриться, Эвелина что-то пробормотала, стопка чашек колыхнулась, она с грохотом поставила их на край плиты. Младшая сестра Вильмута выглядела даже старше своей матери. Еще до конфирмации об Эвелине в деревне говорили, что эта дылда жениха себе не найдет. Привычки у Эвелины были словно отлитые раз и навсегда, она неизменно поворачивалась спиной, даже если в дом входил знакомый-презнакомый человек из своей же деревни, она все равно косилась на него, вывернув шею, взглядом, полным изводящего недоверия.

Кто-то постучал костяшками пальцев по оконному стеклу. Эвелина согнулась, будто приготовилась взвалить на себя мешок зерна, и юркнула в комнату, где лежал покойник. Видимо, наткнулась на стоящего на коленях Вильмута. Брат и сестра зашлись возбужденным шепотом.

Зато хозяйка, казалось, никакого страха не ведала, она открыла дверь — на кухню прошмыгнула какая-то девушка с цветочным горшком в руках. Крохотные суховатые листочки подрагивали при порывистых движениях девушки, видимо, это был мирт.