Лео оторопел от такой мысли: едва ли все это можно положить на чаши весов. Возможно, теперь, задним числом, его привязанность к Эрике становится фанатичнее, воображение может оказаться ярче действительности. Ведь и другие женщины кое-что значили для него. Особенно Нелла. Словно какой-то крайне необходимый для существования элемент, отсутствие которого вызывало бы трудно переносимые сбои.

В свое время и Айли не была пустым местом.

Эту женщину он знал даже дольше, чем взрослую Эрику, не говоря о Нелле. Хотя уже давно не желал о ней ничего знать.

Айли вроде была рядом уже тогда, когда ранней весной сорок четвертого года Лео бежал в Финляндию.

После принудительной мобилизации, которую объявили немцы, жизнь стала адом. В сорок первом появилось понятие: лесной брат; впоследствии было удобно объявлять себя лесовиком и бродить по лесам — на всякий случай, — чтобы увиливать от работ и забот. В холодное время все забирались в теплое гнездышко под родной кров. Когда немцы обнародовали свой приказ, лесные сеновалы снова стали убежищем, туда пробирались по сугробам, в овчинных шубах и в валенках: неуклюжие фигуры, которые вновь должны были обрести чутье и сноровку лесного зверя. Вообще над головой сразу повисла темная туча: повсюду шныряла немецкая полевая жандармерия, люди перестали доверять друг другу, боялись предательства — мало ли было хозяйских сынков, которые еще совсем недавно у себя на хуторе в чистых комнатах выпивали с немцами и устраивали гулянки, а с грамофонных пластинок неслась песенка про Лили Марлен.

Вдруг кто-нибудь из них стал доносчиком?

Так и бродили в одиночку, боялись чужой тени, они с Вильмутом все же держались вместе, по крайней мере можно было соснуть. И добывать еду легче было вдвоем, женщины с того и другого хутора приносили съестное на условленное место.

Вдруг прошел слух, что в соседней волости жандармы схватили в лесу двух мужиков и на месте расстреляли. От этой вести захолонуло сердце. И все же им с Вильмутом и в голову не приходило идти в немецкую армию, истинные патриоты отказывались становиться под чужое ружье.

Благодаря хлопотам и стараниям женщин, к тому же за большую цену — на хуторе Виллаку и на Нижней Россе резали свиней и обращали мясо в царские золотые десятирублевки, — их взяли на каменистом мысу северного побережья в лодку. Начался путь среди ледяного крошева в Финляндию. В перегруженную лодку набилось с десяток человек, и каждому приходилось жилиться за двоих, чтобы живыми перебраться на другой берег. Мотор отказал, льдины шли на таран лодки, просачивалась вода, к тому же темнота накинула мешок неведения, — к счастью, никто богу душу не отдал.

Среди других в лодке находился также Рауль, брат Айли. Может, он назвал имя Айли, а может, и нет. Во всяком случае, когда он отпихивал багром льдины — темная фигура на носу лодки, с развевающимися на ветру полами пальто, — он страшно ругался и орал сквозь шум, что взял у сестры золотое кольцо на дорожные расходы и вовсе не собирается со всеми потрохами идти ко дну.

Так он подбадривал себя и других.

В Финляндии они держались уже втроем — Рауль, Вильмут и Лео.

Еду делили по-братски, поддерживали взаимно волю к жизни, а когда снова оказались перед очередным выбором, вместе поддались кампании — ну черт возьми, или мы не мужчины! — защищать родину и сели в Ханко на пароход. Правда, они не торопились брать в руки оружие и вернулись в Эстонию в числе последних. Но и они прошли строем по пыльной дороге и горланили песни, как настоящие вояки.

И раньше сомнения спасали людей. Многие из тех, так же, как они, входили в состав 200-го пехотного полка и вскорости сложили на реке Эмайыги свои головы.

Они не торопились хвататься за горячее и втроем дали деру, сбежали из военного лагеря в Мяннику — заводилой был Рауль, который жил поблизости и обещал спрятать друзей, пока не прокатится война.

Вот тогда-то Лео впервые и встретился с сестрой Рауля Айли.

Девушка словно ждала беглецов, чтобы спрятать и заботиться о них. Она с ходу поняла, что надо делать. Потащила парней в прачечную, приволокла туда кучу одежды, натаскала из поленницы дров, отыскала банные шайки и ковши, велела мундиры тут же сжечь, отмыться от копоти боев и натянуть на себя мирные тряпки. Звучало смешно: мирные тряпки. Однако издалека доносился орудийный гром, и повсюду распространялся резкий смрад пожаров. И все же начиненная надеждами Айли верила, что сейчас, вот теперь, в одну из мягких августовских ночей, должна начаться новая жизнь; едва ли она представляла себе — какая.

Она явно гордилась своей миссией — спасать от смерти людей. Когда шли войны, всегда были в ходу высокие слова и восклицательные знаки, надо думать, что и Айли загорелась, и ей теперь представилась возможность проявить себя сильной и находчивой.

Предприимчивости ей было не занимать.

Переговорив с одинокими старыми людьми, жившими в Нымме на тихой дальней улочке, Айли пристроила каждого спасенного молодого человека в надежном месте. Лео поместили в подполье полуразваленного павильона, в заросшем сорняком и кустарником саду.

Даже самый пронырливый шпик не смог бы догадаться, что в развалюхе, с истлевшей крышей и выбитыми стеклами, под скрипучими половицами находится прекрасный каменный, обшитый досками, подвал, просторный, сухой и чистый. Лео дали ватный матрац, серое солдатское одеяло и подушку от софы и предоставили отсыпаться за все свои бессонные ночи.

Днем Лео разрешалось открывать люк и читать. Айли принесла ему довоенные журналы, пожелтевшая бумага крошилась по краям; Лео читал любовные истории о графах и красавицах и с легкой грустью думал, что его детство и школьные годы остались очень далеко, за огненной стеной. В вечерней темноте Айли приносила скудную еду: сухари, подслащенный сахарином чай в термосе, иногда немного луковых перьев и пару морковок — можно было удержать душу в теле. Лишь после полуночи Лео мог выбираться ненадолго из своего убежища, чтобы размять ноги и воспользоваться упрятанной за кустами сирени уборной.