Как много раз Лео вынужден был взвешивать обстоятельства. Ворочаясь в эти ночи, он также не обошел мыслью того обстоятельства, что разъярившийся Вильмут способен окончательно погубить его. Целую вечность Лео внушал другу осторожность, вдалбливал ему в голову, что в какую бы передрягу Вильмут ни попал, каким бы изуверским образом его ни прижимали, или, наоборот, будь он в самом веселом настроении, на гребне удальства, забыв про все опасности, — одно пусть помнит всегда: о том случае летом сорок первого года он не смеет никогда никому и полсловом обмолвиться. Будет ли он испытывать чувство страха перед допросчиком или доверится широкой души собутыльнику, это его дело, пусть говорит о родном хуторе, похваляется бывшей зажиточностью, кичится крестами покойного отца, пусть выкладывает все, но чтобы даже заикаться не смел бы об истории за виллакуским пастбищем. Пусть вобьет как железный гвоздь себе в голову, что и пикнуть не волен о том страшном дне.

Но если Лео увезет Эрику и детей, разобьет семью Вильмута и его дом, одним махом превратит его в отверженного и одинокого — станет ли тот еще заботиться о том, какой ему вбили в голову железный гвоздь? У него из головы улетучатся последние крохи разума, жажда отмщения сметет с пути все запреты — самый тяжелый удар достанется все равно тому, кто был до сих пор вернейшим из верных. Лучший друг оказался мерзавцем — ни жалости ему, ни пощады! Вильмут немедленно пошел бы и рассказал о том, о чем Лео не позволял и заикаться, — может, даже спас бы этим собственную шкуру!

Попробуй тогда Лео доказать: мы виновны в равной степени.

Всему пришел бы конец.

А Эрика? Жизнь ее опять была бы все равно что надвое переломлена.

Смертельно усталый, Лео задремал на рассвете, настоящего сна так и не было, он пребывал в полузабытье, четкие и конкретные мысли словно бы проскальзывали мимо, ни за что не цепляясь.

Они лишь приобрели иное направление.

Все должны бы завидовать его небывалому счастью, никогда раньше никто не переживал такой высокой любви, которая звучала в нем, не угасая, долгие годы. Ликование возносило Лео, каждый нерв расслаблялся, будто отогревался на солнце. Эрика прежняя, она меня не забыла. Все остальное несущественно: Вильмут, дети, да и Айли тоже. Они с Эрикой идут по мосткам навстречу друг другу, еще миг, и они обнимутся. Несмотря на узкий мостик, они не потеряли равновесия и не покачнулись.

Блаженное сознание: мы с Эрикой избранные среди обыденных, серых людей.

Ни разу больше Эрика не склонялась над Лео.

Никогда.

22

Свои родственные связи с Лео сестры выявили, опираясь на слова давно умершего Йонаса. Покойный перед смертью заверил, что Лео — его кровный отпрыск. А может, все наговор? По крайней мере, мать Лео Мильда могла бы открыть сыну правду. Но она унесла свою тайну в могилу. И остался отцом Лео по бумагам умерший в Швеции человек, а дочь Лео Хелле продолжает перед лицом закона род Вильмута. Привитым росткам, видимо, и не стоит искать свои корни.

Если бы это не было совершенно исключено, то именно Мильду, из-за ее непокорства и упрямства, следовало бы считать преемницей прославленной Явы, а не Йонаса и его внебрачного сына Лео. Задним числом, да и то от посторонних, Лео узнал об обстоятельствах материных злоключений.

И опять сумраки месяца переселения душ, пронизывающие ноябрьские ветра, порывистые шорохи и внезапные холода, стягивающие льдом лужи и сковывающие землю и камень.

Лео видел мать идущей по Долине духов, с тяжелым молочным бидоном в руке. Раннее утро, но Мильда, как всегда, торопится; с минуты на минуту ей надо быть в поселке, где по обыкновению останавливалась белая автоцистерна. Сотни и тысячи раз Мильда проходила по этой стежке; в зависимости от того, в каком порядке запахивали участки, рядом со свежей пашней протаптывали новую тропку, соединявшую концы прерванной дорожки. Мильда говорила, что зимой она натыкает в сугробы палки: и в метель с пути не сбивается, а после снегопада можно снова отыскать прежнюю проторенную тропку.

Но сейчас стояла осень, земля покрылась мерзлой коростой и отдыхала в ожидании снега. Мильда поскользнулась на льду, грохнулась; из-под крышки опрокинувшегося бидона клокоча вылилось молоко. Мильда, поминая злых духов, опорожнивших ей под бок посудину, стала подниматься. Прошло время, прежде чем она в темноте разобралась, в чем дело, и, ощупав голень, почувствовала на пальцах липкую кровь.

Беда случилась посередине поля. Звать на помощь было бессмысленно: на смех ветру. Ползти домой? Искать помощи у коровы или какой другой мелкой живности? Попытаться доковылять до Россы? Но чем поможет Йонас? Лошади у него нет, чтобы отвезти Мильду в больницу. Оставалось одно — добираться до поселка. Как просто было шагать, когда огни поселка перед глазами, теперь же не было ничего, кроме черневших бугров, неверных выступов Долины духов, которые испокон веков сбивали с пути ходоков. Мильда тащилась наобум, громыхая по мерзлой земле пустой посудиной, и время от времени колотила по дну бидона — вдруг кто-нибудь услышит?

Порывы ветра швыряли в лицо труху стерни. Боль понемногу унималась: сломанная нога застыла. Видно, сознание этого и придавало Мильде силы ползти — если нога замерзнет, ее отпилят.

На полах пальто шуршали мерзлые хлопья молока. Переводя дух и колотя по дну ведерка, Мильда почувствовала, как немеют костяшки пальцев. Пользы от жестяного барабана не было, и она оставила его, снова натянула варежку и, напрягая невеликие старческие силы, тащила тщедушное свое тело дальше и дальше.

Вдруг она сбилась с дороги?

Она приподнялась, глаза искали огни поселка, впереди вроде что-то мелькнуло, — может, есть еще надежда!

В серой мгле рассвета она доползла до задней стены больницы; пуговицы пальто оторваны, полы распахнуты, только кофта и платье защищали ее дрожащее тело. От варежек остались одни отрепья, лишь вокруг запястья что-то еще болталось.

Сил на то, чтобы обогнуть дом и доползти до крыльца, уже не было. Но над обессилевшей Мильдой светилось окно, она наскребла рукой мусор и кинула в него — никто на шорох внимания не обратил. Она перекатилась по высокой траве, наконец под руку попалась палка, на душе стало легче, когда взялась колотить по наличнику: теперь ее спасут.