Так и было, по крайней мере, для одного юноши, который, истекая кровью, покинул «Новый Метрополь» через заднее окно гостиницы. Молодой человек рыдал и притискивал к своей груди бочонок «Распутина», завернутый в одеяло, украденное из номера. Он похромал сквозь лабиринт обезумевших улиц. Столбы черного дыма вставали из беспомощного трупа города у него за спиной и сливались в чадящий саван над головой.

Аркадий уходил.

Спустя несколько часов измученный Аркадий добрался до предместий. Здесь город превращался в ничто, и начинались унылые сельские угодья. Юноша остановился, чтобы принять дозу. У него не было денег, коня, и он безумно стыдился самого себя. Все его московские связи резко оборвались. Маловероятно, что кто-нибудь снова захочет встретиться с ним в Москве и просто поболтать о пустяках. А путь до родного дома — невообразимо труден и далек! Кроме того, Аркадию нужно было приготовиться к опасному путешествию — к странствию по пустыне, где обитали воющие чудовища.

Но что должно быть сделано, то должно быть сделано. Механические бесы, сами того не желая, дали ему оружие, с помощью которого он сотрет тварей с лица земли. Отец гораздо лучше него поймет, как применить «Распутин» с пользой. А от Аркадия требовалось лишь доставить снадобье по адресу.

Он расправил плечи и побрел вперед.

Когда Ирина нашла свою подругу, дух баронессы Лукойл-Газпром пребывал в еще худшем состоянии, чем ее перепачканная одежда и растрепанная прическа. Беглянка, обхватив голову руками, скорчилась на ступенях какого-то дряхлого дома, который явно нуждался в ремонте.

— Я безумно устала от политики и света, — произнесла она, не поднимая глаз, когда Ирина спрыгнула на землю из фаэтона баронессы и подбежала к приятельнице. — Я мечтаю удалиться в деревню, где мне никогда больше не придется иметь дела с людьми. Если бы только я могла жить в совершенном уединении, только я и дюжина-другая подруг. Никаких мужчин. Я полностью покончила с противоположным полом.

Ирина села рядом с Авдотьей и обняла ее за плечи.

— Тебя никто не осудит? Однако сомневаюсь, что твой муж одобрит эту затею.

— Никодим Григорьевич? Он будет счастлив. Я никогда никому об этом не рассказывала, драгоценная моя, но барон хотел, чтобы я делала… определенные вещи. И когда я соглашалась, он… Ладно. Наш брак можно считать неудачей.

Ирина изо всех сил постаралась выглядеть удивленной новостью, о которой давно судачил весь московский свет. К счастью, баронесса была слишком погружена в собственные горести, чтобы заметить сардонический изгиб Ирининых губ, когда та произнесла:

— Я в шоке. Ладно, не важно… Поедем ко мне, Дуняша, и я велю слугам искупать тебя. Потом я высушу тебя собственными руками и отведу в постельку, и ублажу тебя ртом. Я спою тебе колыбельную и посторожу, пока ты не заснешь.

— Милая, дорогая Иришка, — прошептала баронесса. — Что я сделала, чтобы заслужить от тебя такую любящую доброту?

— Ты и вправду не догадываешься?

— О чем?

— В юности я была помолвлена с бароном, а ты его у меня увела. Ты, конечно же, этого не забыла.

— Ой, Ирина Варварина! Мне безумно жаль! Тогда приключилось странное и романтическое лето, со всеми этими вечеринками и флиртом, и я почему-то убедила себя, что ты не возражаешь.

— Я и не возражала, — кивнула Ирина. — Мы должны были заключить брак по расчету. У барона имелись крупные сбережения, а у меня нет. Поэтому мои чувства к нему едва ли играли роль. Но я его боялась. Уверена, именно страх в первую очередь и будоражил мою душу. На самом деле я именно тебе обязана спасением от замужества, которое пугало меня. Даже если разрыв нашей с бароном помолвки и означал, что в результате я лишаюсь финансовой защищенности.

— Ой, Ирочка, пока я жива, ты ни в чем не будешь нуждаться. Все, что у меня есть, твое.

— Верно. Поэтому я твоя подруга.

Ирина говорила Авдотье подобные вещи полушутливым тоном, поскольку знала, что баронесса не понимает, насколько они близки к истине.

Аня Пепсиколова шла по улицам пылающего города, искренне восторгаясь пожарами и разрухой. Она испытывала самую головокружительную радость, какую только можно вообразить. Серый удушливый дым, плывущий повсюду, — великолепно! Пушечный грохот и рушащиеся здания — просто чудесно! Черные хлопья сажи, парящие в воздухе, — восхитительно! Она размахивала руками, как ребенок, притворяющийся птицей или бабочкой. Она была свободна и могла идти в любую сторону, в какую захочется. На восток, на запад, вверх, вниз — не важно. Все дороги хороши, когда никто тебя ничего не запрещает.

Она набрела на пожарную помпу, которую качали три громадных волосатых мужика. Они тушили дымящиеся угли какого-то дома. На крышке помпы застыла женщина такой ошеломляющей красоты, что изумленная Аня даже своим глазам не поверила и невольно остановилась.

Один из гориллообразных мужчин присел на корточки и ласково протянул собаке, которая сопровождала Аню, гротескно большую и толстую ладонь.

— Э-эй, какая славная зверюга. Твоя?

— Да, но будь поосторожней. Веру спасли от усыпления. Она с характером.

Вера взъерошилась и оскалилась, но огромный мужик не отпрянул и ободряюще поцокал языком. Чуть погодя псина смягчилась и позволила ему погладить себя по голове.

— Кто у нас хорошая девочка? — приговаривал он. — Ты хорошая. Ты. Да, ты.

— Мы разделили с ней пищу и теперь связаны, — объяснила Пепсиколова. Затем обратилась к красавице: — По-моему, вы очень счастливы.

Это было потрясающе — встретить кого-то такого же радостного, как и она сама. Все прочие в городе, на кого она натыкалась, казались до странности жутко мрачны.