— Ну и жара нынче, прямо спасу нету, — он сокрушенно покачал головой. — Все хлеба погорят… Вон трава и та пожухла, пчела уже по болотам шастает за взятком.

Его жена Лукерья, не по годам сгорбившаяся и слабая зрением, сидела у окна на лавке, пришивала пуговицы к сатиновой рубашке мужа, низко склонившись над ней. Не поднимая головы и не отрываясь от шитья, она тоже посетовала на лютую жару, а потом вспомнила про письмо, что положила на полку с книгами, в которых рассказывалось о пчелах.

— Там письмо пришло, — кивнула она в сторону полки. — Почтальонша говорит, из Москвы. Стало быть, от Люськи или Дмитрия, больше-то не от кого. Братец мой давно уж не пишет.

Старик суетливо пошарил по карманам парусиновой куртки, в которой летом в любую погоду ходил на пчельник, достал очки, раз-другой стиснул ладонями седую бороду, топорщившуюся в разные стороны, и, взяв письмо, присел к столу. Читал сперва про себя, сопел сильнее обычного. Лукерью это насторожило, почуяв что-то неладное, она отложила шитье, уставилась на мужа.

— Что пишут-то? — нетерпеливо спросила. — Прочитай мне, не томи душу.

Старик медленно снял очки, потер их о подол рубахи, опять надел, еще раз пробежал глазами по тем строчкам, которые расстроили его, ответил со вздохом:

— Дмитрий жениться собрался…

Лукерью эта новость не огорчила, она считала, пора уже сыну заводить семью. На ноги давно поднялся, в их помощи не нуждается, прошлым летом даже машину купил. Сын малограмотного крестьянина, колхозного пчеловода-самоучки стал ученым врачом, работает в Москве, ездит за границу делать какие-то трудные операции. Все у Дмитрия хорошо. Чего ему не жениться? Самое время, а не то застареет, привыкнет к вольной холостяцкой жизни, тогда попробуй его оженить.

— А ты вроде не рад, Тимоша? — Она с немалым удивлением посмотрела на мужа, который был сильно растерян.

— Да, видать, рано еще веселиться, Люське его невеста что-то не нравится.

— Чем же она ей не угодила?.. Нашел кого слушать, у Люськи пока много ветра в голове.

— Это-то так… — снова вздохнул Тимофей Поликарпович, — да уж больно нехорошее про нее Люська пишет.

Тут и Лукерья обеспокоилась, настойчиво сказала:

— Ты читай, читай… что там написано?

Тимофей Поликарпович обычно не любил вслух читать жене письма, чаще коротко пересказывал: мол, все в порядке, Люська перешла на такой-то курс, Дмитрий только что вернулся из-за рубежа, летом обещает приехать. И тут же брался за какую-нибудь книжку о пчелах, начинал ее штудировать. Но на этот раз он все же прочитал несколько строчек:

— «…Димка наш, видимо, окончательно спятил. Задумал жениться на простой девахе, которая очень пустая и легкодоступная. Меня не хочет и слушать. Я плачу. Срочно приезжайте, а то будет поздно…»

Лукерья в волнении заморгала часто подслеповатыми глазами, подойдя к столу, заглянула в письмо, хотя совсем не могла читать; спросила мужа:

— Постой, как… это Люська называет его невесту?

— Погоди минуту, сейчас найду… Ага, вот — «легкодоступная».

Лукерья покачала головой, горестно сказала:

— Стало быть, по рукам ходит…

— Оно, может, и не совсем так… — пытался успокоить Лукерью Тимофей Поликарпович, хотя сам тоже считал, избранница сына, видно, шибко вольного поведения.

Растерявшись вконец, они судили-рядили по-всякому: то винили сына, который с жиру бесится, совсем зазнался, отбился от родителей, забыл свою деревню, раз в два года к ним приезжает; то не верили, чтоб их Дмитрий, такой умный и ученый, оказался слепцом, выбрал себе в жены пустую, гулящую девку; то сетовали на дочь-верхоглядку, что она как следует не разобралась в невесте и написала им сгоряча; то понимали ее тревогу и слезы, ведь зазря она не встанет на пути к счастью брата. Но, разумеется, ни один из этих доводов им не казался столь верным, чтоб прочно за него ухватиться, или столь нелепым, чтоб совсем с ним не считаться. И только в одном каждый был абсолютно уверен: надо отправляться в Москву.

А вот ехать-то туда никто из них и не хотел. Лукерья из-за своей полной неграмотности вообще боялась городов, она в своем районном центре и то блудила. И, видимо, на почве этой боязни, когда там бывала, у нее всегда случалось расстройство желудка, и она только и бегала по общественным туалетам, которых в небольших городах, как известно, раз-два, и обчелся. Лукерья в райцентре обычно все вертелась в пределах одного пятачка, вблизи городского парка, где была уборная, и ничего не успевала купить: ни боты резиновые, ни посуду какую, ни лекарства. В то время как их деревенские бабы бегали по промтоварным магазинам, разным мастерским, Лукерья, словно обложенный зверь, все петляла около парка. Из-за этого она и в Москве не бывала, хотя сын и дочка не раз ее звали в гости.

В отличие от жены Тимофей Поликарпович повидал белого свету немало. Он и Выборг брал в финскую кампанию, и по украинским городам прошел дважды, на восток и на запад, и Братиславу отвоевывал от немцев, и в Прагу на танке ворвался… А вот и он не любил никуда уезжать из деревни, поскольку боялся оставлять без пригляда своих пчел.

Правда, лет шесть назад Дмитрий как-то заманил его на два дня в Москву, когда был еще студентом, жил в общежитии, так старик и до сих пор не может простить себе, что поддался уговору сына. Как назло, в его отсутствие улетел тогда с пасеки рой. Накануне Тимофей Поликарпович был на пчельнике, осмотрел дотошно ульи, и все вроде было спокойно, а едва уехал — рой на следующий день и улетел. Ребятишки потом хвастались, что видели его; играли они в ивняке над речкой и вдруг смотрят: летит над ними черная туча. Держался рой чуть выше деревьев, и шел от него какой-то печально-тревожный, ровный гуд.