Снова ступает она с освещенного пустыря в темноту. Ей страшно, но бежать она не смеет, так как боится расплескать содержимое банки.

А бандиты идут сзади, перебегают за ее спиной дорогу, произносят какие-то до удивительности знакомые фразы, подхихикивают. Снова донеслись звуки «Амурских волн» и слова: «Ветер сибирский им песни поет». И опять проникло в сердце Надежды Георгиевны беспокойство, то самое, прежнее, отдельное от бандитов и банки с похлебкой.

И в какой-то момент оказывается Надежда Георгиевна в просвете – на поляне ли, на просеке… Снова освещена она ослепительным светом. И снова ничего не может она заметить вокруг, только видит, что одета она точь-в-точь, как те скандинавские женщины: длинная голубая юбка, кружавчатая кофта с кружавчатыми же манжетами. На пальцах поблескивают острые многогранные перстни.

Снова все стемнело, и опять Надежда Георгиевна пустилась бежать, но капли горячей похлебки обжигают ей босые ноги. Да – вспоминает Надежда Георгиевна – а ведь скандинавки-то были в белых туфельках на высоком каблуке. А впрочем, по лесу удобнее бежать босиком.

А бандиты совсем уж рядом. Один из них говорит ей голосом, какой можно услышать только на Даниловском или на Шаболовке: «Бежи, бежи!»

И второй голос, какой можно услышать только на Тишинке: «У-у-и-их!»

И третий, какой можно услышать только на Курском или на Ваганьковском: «Дура, дура!»

«Дура, дура», – отвечает им Надежда Георгиевна.

И вправду, дура – думает она – ну что я стараюсь, иду мелкими шажками. И припускается она бежать что есть мочи. И снится ей, что она почти летит, все кругом промелькивает, поблескивает, а бандиты не отстают, хоть и не перегоняют ее. И тут она начинает кричать: «Дима! Дима!», а потом: «Валерий! Валерий!»

Но я, очевидно, спал очень крепко, так как ничего не слышал. Валерий тоже говорил, что ничего не слышал. То ли показалось Надежде Георгиевне, что она кричит, так ведь бывает во сне, то ли она хотела закричать, а получился слабый всхлип – и так ведь тоже бывает во сне.

Наконец, выбегает Надежда Георгиевна к нашему освещенному клочку земли, усеянному стеклышками и огороженному глинобитным валиком, как могилка или палисадничек какой. И видит, что пусто, да и у нее самой уже нет в руках банки из-под кильки. Никого нет. Ничего нет. Ни банки, ни меня, ни Валерия, ни Мишки. И стоит Надежда Георгиевна в своем скандинавском наряде и босая и смотрит на это освещенное место, похожее не то на палисадничек, не то на могилку.