— Это может оказаться последними словами, тобою произнесёнными, — заметил я.

Она уставилась на меня совершенно дикими, полными слёз глазами, и принялась дёргаться, извиваться, отрицательно мотать головой, пытаясь что-то сказать, но я уже закрепил кляп в её рту парой завязок, так что ничего кроме тихого мычания у неё не получилось.

— Когда придёт палач, как Ты думаешь, кого он ожидает здесь найти? — поинтересовался я.

Надзирательница побледнела, задёргалась и в отчаянии закрутила головой.

— По правде говоря, до сих пор Ты приносила одни проблемы, — сказал я. — Возможно, теперь тебе хотелось исправить своё поведение?

Она, заливаясь слезами, закивала так отчаянно, что я испугался, что у неё голова отвалится.

— Держи её на коротком поводке, — предупредил я Клодию, лицо которой было не менее белым.

Это не позволило Публии опустить голову на пол к нашим ногам. Теперь она запрокинула голову назад и умоляюще смотрела на меня. Но я, взяв её за волосы, вынудил девушку наклониться немного вперёд и прикрыл лицо оставшимся у меня куском туники охранника, в котором ножом прорезал несколько отверстий. Просунув в отверстия и жгут из скатанной ткани, я завязал его на шее сзади, превратив лоскут в грубое подобие рабского капюшона.

— Возможно, такой Ты мне понравишься больше, — предположил я.

Пленница начала истерично, жалобно извиваться и стонать.

Я встал и жестом показал Клодии, что она может отпустить поводок. Признаться, вначале мне показалось, что она не сможет разжать пальцы, но у неё получилось. Как только натяжение на поводке исчезло, Публия, как я и ожидал, тут же опустила голову до пола, и наощупь найдя мои ноги, принялась дико и жалобно прижиматься к ним своими разделёнными губами, в попытке изобразить поцелуй. Я не замедлил воспользоваться удачно сложившейся ситуацией и, прокинув поводок между её ног, скрестил и связал ей щиколотки. Таким образом, теперь она оказалась закреплена в совершенно беспомощном положении. Я встал и окинул её взглядом. Да, кроме того, это ещё и положение почтения.

— Выгляни, не идёт ли кто, — приказал я испуганной Леди Клодии, и та метнулась к двери камеры, и через мгновение, возвратившись, отрицательно помотала головой.

— Странно, пора бы ему уже, — проворчал я.

Леди Клодия поглядела вниз на нашу беспомощную надзирательницу.

— Кол, насколько я помню, — сказал я, присев рядом с пленницей, решив напомнить ей слова, сказанные ранее Клодии, — это твердый металлический полированный шест, очень длинный, почти в хорт диаметром. Он заострён с одного конца и устанавливается вертикально.

Публия и панике задёргалась и протестующе замычала, а Леди Клодия поражённо уставилась на меня поверх вуали. В её собственных глазах стояли слезы.

В этот момент мощный удар потряс здание. Камень врезался в стену футах в сорока-пятидесяти слева от нас, и возможно даже повредил соседнюю камеру. Облако пыли заполнило коридор и начало вплывать в нашу камеру. Мне пришлось приложить руку к лицу. На какой-то момент я даже позавидовал женщинам, вуаль и капюшон которых защищали их от пыли.

А через мгновение из коридора донёсся натужный кашель и в камеру вошёл рослый мужчина в чёрной маске, которая, за исключением узкой прямоугольной щели для глаз, полностью скрывала его голову. И маска, и туника мужчины были покрыты пылью. Войдя, он первым делом принялся стряхивать пыль со своей одежды и тела.

— Стена слабеет, — сообщил он мне. — Через несколько енов косианцы могут снова пойти на приступ. Они уже строятся в штурмовые колонны. Боюсь, что мы больше не сможем сдержать их.

Я понимающе кивнул.

— Если не ошибаюсь, Вы — Леди Публия, надзирательница? — уточнил он, обратившись к Леди Клодии.

— Да, это я, — бесстрашно заявила она.

— Признаться, я не очень одобряю надзирателей женщин, — пробурчал палач. — Это — работа для мужчин.

Клодия надменно вскинула голову.

— Возможно, Вы уже сожалеете что приняли подобное предложение, — предположил мужчина.

— Возможно, — буркнула Леди Клодия.

У наших ног, отчаянно пытаясь поднять голову, завозилась и что-то тихо промычала Леди Публия. Никто не обратил на неё никакого внимания, ведь она была заключенной. Однако я предположил, что возможно, теперь, в свете последних событий, она уже очень сожалеет, что когда-то согласилась занять должность надзирательницы.

— У Вас, кстати, хорошенькие ножки, — заметил мужчина, обращаясь к Клодии.

Нисколько не сомневался, что комплемент женщине пришёлся по душе, но в данный момент она была не в том образе, чтобы показать это, и Клодия просто промолчала.

— Из какой Вы касты? — полюбопытствовал палач.

— Из касты Торговцев, — ответила она.

— Почему же Вы тогда не в бело-золотой одежде? — спросил мужчина.

Белый и золотой, или белый и жёлтый — это цвета касты Торговцев.

Клодия снова не стала отвечать на его провокационный вопрос.