На низенькой скамеечке сидел и молча курил Ульянин брат — кум Авдей. Его, как и мою мать, тоже пригласили помочь управиться с поросенком.

Чтобы не попасться Карпу под руку, я примостился на корточках у стенки и ждал начала.

Наконец Карпов вышел последний раз во двор, выглянул за ворота, посмотрел в одну, в другую сторону, возвратился в дом.

— Ну что, начнем с богом?..

— Да можно, — согласился Авдей и принялся гасить цигарку.

Карпов вытащил из-под кровати целое беремя железных прутьев, стал их по одному впихивать в огненное пекло плиты. К двум прутьям были приварены квадратные железные бруски величиной с папиросный коробок. Я сначала подумал, что это лопаточки, а потом рассмотрел и очень удивился таким штукам. Для чего они, я не знал. Запихав все это в плиту, Карпов сунул один нож за голенище, другой — длинный и острый, похожий на перо,— понес в руках.

— Пошли, — кивнул он Авдею.

Как по команде, мы с Никитой бросились вслед за ними. Но Карпов нас не пустил:

— Куда? Оставайтесь в хате, там и так тесно. Вырвется кабан из-под ножика — насмерть покалечить может.

Мы скисли. Никита посмотрел на меня недружелюбно: он был уверен, что не пустили из-за меня.

Вскоре раздался короткий поросячий визг

И будто это был сигнал — в комнате все пришло в движение. Первой засуетилась Ульяна, за ней остальные — мать, Марья. Загремела посуда, заплескалась вода.

Пришел Авдей, вытащил из плиты два прута, понес в сарай. Незаметно, по одному просочились туда и мы с Никитой.

В сарае под потолком висел железнодорожный фонарь и тускло освещал двух мужиков и убитого ими кабана. Карпов и Авдей елозили раскаленными прутьями по коже кабана, щетина искрилась, трещала и едко дымила.

— Паяльной лампой скорей бы дело было, — заметил Авдей.

— Можа, и скорее, только сало ты есть не стал бы: керосином отбивает,— уверенно возразил Карпов и отдал ему свой прут: — На, неси, давай другие.

Авдей ушел, а Карпов выхватил из голенища нож и принялся им скрести опаленные места, приговаривая:

— Так, тут хорошо!.. А тут вот еще сыровато,— хлопал он ладонью по туше. — Утюжком пригладить надо, Микита, сбегай, скажи дяде Авдею — пущай утюжок прихватит.

— Какой утюжок?

— Ну какой?.. Он знает. А ты, Василь, за ворота выглянь.

Мы побежали. На улице было тихо, морозно. Одинокий месяц плыл в вышине, снег искрился и скрипел под ногами. Не успел я выглянуть за калитку, как вслед мной вышел сам крестный. Постоял за воротами, озираясь, вернулся во двор.

— Иди в хату, не маячь тут, — сказал он мне.

Но я в хату не пошел, а завернул снова в сарай.

Авдей принес прут и утюжок. Утюжком оказалась та самая железина, которая похожа на лопаточку. Карпов гладил кабаний бок утюжком, дым и пар с шипением вырывались из-под него, ели глаза.

Долго мы с Никитой не могли выдержать такой чад и вернулись в комнату. Я, наверное, здорово угорел, потому что вскоре меня стало клонить в сон. Как потрошили кабана, как разделывали сало, как начиняли колбасы — ничего этого я не видел.

Разбудили меня только утром. Будил сам крестный:

— Эй, помощник, вставай свежатину есть.

Я продрал глаза. Все уже сидели за столом и мирно беседовали. Ульяна разливала в стаканы водку. Никаких следов от ночной работы не осталось: все помыто, прибрано. Только вкусный запах свежей свинины щекотал ноздри.

В полдень, как знал, к Карпу заявился уполномоченный.

— Зарезали? — спросил он.

— Да ну где там!.. — отмахнулся Карпов и состроил на лице скорбную гримасу.— Попался какой-то невковырный: не растет — хоть ты убей. Думаем до пасхи подержать, — и повел представителя власти в сарай. Там в закутке похрюкивал полугодовалый поросенок. Откуда он взялся — я понятия не имел. Как в сказке — превращение какое-то. Уполномоченный удивленно посмотрел на Карпова:

— Не больной?

— Да нет вроде, а вот не растет. Попался ж такой.. Недоумевая, писарь вышел из сарая, предупредил на всякий случай:

— Шкуру ж не забудьте снять.

— Помню, как же!.. — заверил его Карпова, провожая за ворота.

Но и с этого поросенка шкуру Карпов не снял. Перед самой пасхой он притащил с совхозной фермы дохлого кабанчика — купил у сторожа за гроши, будто на корм собаке, и показал ветеринару. Тот осмотрел труп и выдал справку. Карпов закопал дохлого кабана, а своего живого зарезал и осмолил.

И вообще, сколько я знаю, Карпов ни одной шкуры государству так и не сдал, всякий раз находил способ обойти неудобный для него закон.

Второй раз Карпов вступил в конфликт с государством на почве поросячьих дел уже лет через пятнадцать после войны. Это в то время, когда в поселках городского типа запретили рабочим держать домашний скот. Под строгий запрет подпадал и Карпов поросенок — он был приговорен к смертной казни, как не имеющий права проживать в городской местности. Лишился он этого права, потому что отрицательно влиял на Карпова — культивировал в нем психологию частника.