Поскольку я ничего не отвечала, поток маминой речи постепенно иссякал. Она заявляла, что не может находиться в нашей комнате, потому что в ней воняет, и выбегала в коридор. Там она могла еще пару минут повыть, видимо, чтобы я поняла, сколько мучений ей доставляю.

Анютик приносила мне воду и помогала добраться до туалета. Несмотря на то, что, в отличие от мамы и бабушки, она мое состояние никак не комментировала, ненавидела я ее сильнее, чем их обеих. Когда она приближалась к кровати со стаканом, я выговаривала ей все, что думаю.

— Заботишься обо мне, да? — спрашивала я. — Тупая, бездарная сучка. Тебе меня жалко? Как такое может быть? Ты же ничего не чувствуешь, ты не живешь. Ты заперлась в этой провонявшей комнате, ты никуда не выходишь, ты ни о чем не думаешь, ты изо всех сил оберегаешь свое жалкое существование… Зачем оно тебе? Чтобы травиться таблетками и дрожать от страха перед психушкой?

— Это не ты говоришь, — резюмировала Анютик.

Наконец мама отчаялась справиться со мной самостоятельно и вызвала врача. Его ввели в обстоятельства случившегося, благодаря чему я предстала перед ним не шизанутой тварью, а чистой душой и сердцем девушкой, чей внутренний мир до основания потрясла трагедия первой любви. Недолго думая, он назначил мне амитрин и, на всякий случай, анкорат. Мне было совершенно безразлично, что еще в себя запихивать. Амитрин, правда, заставил меня встать с кровати, чтобы круглосуточно осаждать холодильник, и мама сочла, что лечение помогает.

Теперь я все время ела. Вкуса еды я не чувствовала, и мне было все равно, в каком порядке ее принимать. Я ела суп с шоколадными вафлями, селедку с колбасой, орехи с гречкой. Когда я больше не могла есть, я шла в туалет и вставляла два пальца в рот. Так продолжалось до того момента, когда однажды утром мама не сказала мне, что сегодня сорок дней со дня смерти Марека. Теперь она избегала упоминать о самоубийстве, и «смерть Марека» выглядела чем-то неизбежным и даже вызывающим уважение.

Я ела омлет.

— Его мама… Она хотела бы прийти к нам… Если ты не против…

Чтобы я что-нибудь не ответила и тем самым не испортила чудесную перспективу повидаться с мамой Марека и со всеми приличиями отметить сорок дней его смерти, мама быстро добавила:

— Я стол накрою!

Хотя я до последнего не верила, что такое вообще возможно, вечером к нам действительно пришла мама Марека с незнакомым бородатым мужиком. Обещанный мамой стол был накрыт в большой комнате, в центре, рядом с бутылками, возвышалась стопка блинов, как бы державшая композицию, а от нее уже расходились другие, не нагруженные таким тяжелым смыслом, яства. Я, Анютик, мама с Толиком и мама Марека с мужиком сели за стол, бабушка предусмотрительно выпила донормил и вырубилась.

Толик разлил водку, все, кроме нас с Анютиком, выпили, не чокаясь.

— Положить вам блинов? — спросила мама бородатого мужика.

Мама Марека сообщила, что с мужем они подали на развод и он уехал в Польшу. Это вообще-то должно было случиться, потому что их брак себя исчерпал, и к тому же Николай Васильевич, тут она значительно кивнула на бородатого, ну, что говорить? Так получилось… Сердцу как-то не прикажешь, и они долго боролись со своими чувствами, почти десять лет это продолжалось, Николай Васильевич ведь тоже был женат, но теперь… Она всхлипнула, и Николай Васильевич положил руку на ее плечо, теперь…

— Вы имеете право на счастье, — сказала мама.

Толик кивнул. Он снова разлил водку, и последовала подробная история знакомства мамы Марека с Николаем Васильевичем. Он был доктором, который оперировал, а потом наблюдал Марека.

— В районе клиники мы все отели знали, — добавил Николай Васильевич.

Мама Марека хихикнула.

— А вы будете там же жить? — спросила мама.

— Мы еще не решили, — ответила мама Марека, — эта квартира такая тяжелая… Мне там очень трудно находиться… Знаете, все время кажется, что дверь входная хлопнет, и он войдет… Или…

Она замолчала. Потом она взяла сумку, висевшую на спинке стула, и достала телефон.

— Юленька, — сказала она, — ты же не была на кладбище? Вот, посмотри, как мы все там устроили…

Мама Марека протянула мне телефон. Я взяла его. На фотографии была по-европейски утоптанная могила с памятником из серого мрамора, на котором золотыми буквами было написано имя Марека, дата его рождения и смерти. Мама забрала у меня телефон, показала фотографию Толику.

— А вы решили портрет не делать? — поинтересовалась мама, толкнув локтем Толика, чтобы он не забывал про водку.

— Ой, нет! — мама Марека поморщилась. — У меня вот, знаете, какое-то предубеждание против этих портретов.

Мама закивала.

— Мне все время кажется, что будут ходить какие-то люди и смотреть на его могилу, и это как-то нарушает интимность смерти, — сказала мама Марека.

— Ну, выпьем? — предложил Толик.

Они выпили.

— Да, я с вами согласна, — сказала мама. — Я бы тоже не хотела портрета. Мне вообще нравятся американские кладбища, такие красивые!

— С белыми памятниками! — радостно подхватила мама Марека.