Алексей плохо помнил бабкино лицо. Привозили Алексея летом с младшим братишкой, еще до школы. Но остался в памяти утренний бабкин жест: руки в бока на крыльце, какие-то горячие слова, после которых Начинали метаться по двору дед и мать и ее сестра тетя Шура, привозившая и своих двух ребятишек, Лидку и Леньку… Вечерний запах вымытых половиц и ржаных калачей, благоговейное молчание сельчан, приходивших к бабе Кате заговаривать зубы и всякие болячки.

Он сравнивал этих двух разных женщин — свою сибирячку и Бажину, что родом откуда-то с западных северных морей (словечки у нее такие пропевались), и думал: чем они схожи?

«Отношение ко всему живущему рядом», — сложной фразой решил сам для себя Алеша и успокоился.

В дверь ящеркой проскользнул Колёк и зачастил горячим шепотом в Алехино ухо:

— Пойдем, пойдем, там такое говорят — никогда не слыхал. Ну, давай, — тянул он.

— Куда? — Алеша стал недоверчиво одеваться. — Опять розыгрыш? По носу получишь!

— Ой, Леха, такие слова, не, просто не перескажешь. Я в стихах такое не сложу. Не получится. Пойдем, у капитана послушаем.

— Ну тебя, — Алешка сел на кровать. — Придумал — подслушивать. Нехорошо как-то…

Колёк озадаченно посмотрел на него:

— А песню, когда кто-то поет, хорошо слушать? Мы ж не для подлого. Пойдем, интересной.

Они поднялись на палубу, и Коля поманил его под распахнутое окно капитанской каюты. Оттуда доносился говор. Один голос вроде Николая Петровича, только тон ребячий. Второй женский, певучий. Складный.

— Баушка, баушка, не ходи со мной до Усть-Балыка!

— Как же я, баженый детушка, не пойду? У вас праздник багрецовый. Кто обережет? Не ради красы-басы пойду.

— Баушка, там народу тьма, корреспонденты, начальство. Ну, как тебя с иконкой доглядят! Позор мне, первому капитану. Коммунист! — скажут.

— А я безухмица? Тише воды, ниже травы буду. Впотай в уголочке стану стоять. На нефть идете. Дело новое зачинаете. Оберег должон быть. Дед твой, онежский мореход Андрей Трофимович Бажин, единожды оберег не зачитал, и не вернуло его Бело море. Не хочу жану твою овдовить. Почто ты теперича изверился?

— Знаю, баушка, знаю. А люди как? Засмеют. Найдется дурной.

— Ничо. Слыхали мы мизганье собачье. Товарищи твои найденые? Штурмана, челядинки?

— Надежные. Не ходи, баушка, в Усть-Балык.

— Ох, напрокучил ты мне. Эти речи твои… Ладно уж, сделаю по-твоему. Оберег ополночь прочитаю.

— Люблю я тебя, баушка, не серчай.

— А как обратно пойдете, на Абалакском кряжке встречу. Едь припасу, как во все лета.

— Спасибо тебе, моя хорошая.

Послышался тихий поцелуй.

Алешка покосился на Гвоздика. Тот сидел с вытаращенными глазами. Алексей кивнул, и они, таясь, отползли от каюты. В рубке перевели дух.

— Это что, а?

Алексей пожал плечами, сдвинул брови.

— Она у него верующая?

— А у тебя нет?

— Не знаю, — задумался Коля. — Она давно умерла. Мамина. А у папы не было. Нет, павер-но, была, — поправился, — не знаю…

Желтый щербатый голыш луны замер над берегами. Он будто только вот окунулся там-тут в речную волну, и остались блестки, дорожкой бежали вслед за голышом, запущенным таким ловкачом, что считай лунные блинчики и не счесть их..

Белеют стены Троицкого монастыря, фронтоны бывшего коммерческого училища, ныне школы-интерната, в лимонных полосах деревянных плах мост через Туру. Справа от него в заливной части города темно, хоть и полнолуние. А просто глаз не достает туда, и Алексей только угадывает за грудой домишек, что должно стоять дальше.

На пароходе все залито мягким янтарным светом. Клотик молчит. Два алых огня загорятся на обратном пути, когда они пойдут с нефтью. Два огня ночью, два вымпела заплещутся днем — сигнал об опасном грузе.

Корпиков в своей каюте роется в рундучке, ищет записную книжку. Там у него адрес друга, что работает в Тобольском речном орсе.

— Куда запропала? — недоумевает старпом. — Всю жизнь здесь лежала. Надо же…

Придумал старпом заказать всем парадную форму. Не шутка — первыми пойдут. На виду у всех. Без формы не обойтись, но добыть ее без друга просто невозможно.

— Толя, — стучит он в переборку Шаликову, — ты не спишь?

Но Шаликов не слышит: задумался.

Нет сомнения: в институт он поступит. Морская косточка, соленым ветром просмоленная, не сбить его с курса. И очень даже удачно, что они первую нефть повезут. В такое не сразу и поверишь… А может, и медаль? Явиться бы в институт с медалью! А что?

Анатолий прыжком соскочил с кровати, затанцевал по каюте. Постепенно мысли его приобрели более реальное направление. «Завтра надо собрание комсомольское провести. Обязательства… соревнование… да и с ребятами по душам поговорить надо, собрать их вместе…»