На сцене была сооружена деревянная гора. Она была усажена деревьями. Источник, устроенный на вершине руками строителей, ручьями стекал по склонам, несколько козочек щипали травку, и юноша, одетый на фригийский манер в красивую тунику и азиатский плащ, который складками ниспадал по его плечам, с золотой тиарой на голове изображал пастуха, присматривающего за стадом. Вот показался отрок, на котором, кроме хламиды эфебов на левом плече, другой одежды нет, золотистые волосы – всем на загляденье, и сквозь кудри пробивается у него пара золотых крылышек. Кадуцей указывает на то, что это – Меркурий. Он приблизился, танцуя, протянул тому, кто изображает Париса, позолочённое яблоко, которое держал в правой руке, знаками передал волю Юпитера и, повернувшись, исчез. Затем появилась девушка благородной внешности, подобная богине Юноне: её голову окружала светлая диадема, и она держала скипетр. Вошла и другая, которую можно принять за Минерву: на голове – блестящий шлем, обвитый оливковым венком. Она несла щит и потрясала копьём – как та богиня в бою.

Вслед за ними выступила другая, блистая красотой, чудным и божественным обликом своим указуя, что она – Венера, такая, какой Она ещё была девственной, являя совершенную прелесть обнажённого тела, непокрытого, если не считать шёлковой материи, скрывавшей признак женственности. Да и этот лоскуток ветер резвясь, то приподнимал, так что виден был раздвоенный цветок юности, то, дуя сильнее, прижимал, обрисовывая формы. Краски в облике богини были различны: белое тело – спускается с облаков, лазурное покрывало – возвращается в море. За каждой девой, изображающей богиню, идёт своя свита: за Юноной – Кастор и Поллукс, головы которых покрыты яйцевидными шлемами, сверху украшенными звёздами. Под звуки мелодий, исполнявшихся на флейте в ионийском ладу, девушка приблизилась и благородными жестами дала понять пастуху, что, если он присудит ей награду за красоту, она отдаст ему владычество над Азией. С той же, которую воинственный наряд превратил в Минерву, была стража – двое отроков, оруженосцев богини, Страх и Ужас. Они пританцовывали, держа в руках обнажённые мечи. У неё за спиной – флейтист, исполнявший дорийский боевой напев, и, перемежая гудение низких звуков со свистом высоких тонов, своей игрой подражал трубе, возбуждая желание к пляске. Встряхивая головой, она жестами, резкими и стремительными, показала Парису, что если он сделает её победительницей в этом состязании красавиц, то станет героем и завоевателем.

Но вот Венера, сопровождаемая криками толпы, окружённая роем резвящихся малюток, улыбаясь, остановилась посередине сцены. Можно было подумать, что эти мальчуганы только что появились с неба или из моря: и крылышками, и стрелками, и своим видом они напоминали купидонов. У них в руках горели факела, словно они своей госпоже освещали дорогу на свадебный пир. Тут стекаются вереницы девушек, отсюда – Грации, оттуда – Оры, – бросают цветы и гирлянды, в угоду своей Богине сплетают хоровод, чествуя Госпожу услад первинами весны. Уже звучат флейты лидийскими напевами. От них растрогались сердца зрителей, а Венера начинает двигаться, шаг задерживает, спиной поводит и, покачивая головой, звукам флейты начинает вторить жестами и поводить глазами, то полузакрытыми, то открытыми, так что временами только глаза и продолжали танец. Едва лишь очутилась Она перед лицом судьи, движением рук, по– видимому, обещала, что если Парис отдаст Ей преимущество перед остальными богинями, то получит в жёны женщину, похожую на Неё. Тогда фригийский юноша, что держал в руках золотое яблоко, как бы голосуя за Её победу, передал девушке.

Чего же вы дивитесь коршуны в тогах, что теперь судьи торгуют своими решениями, когда в начале мира, в деле, возникшем между людьми и богами, замешано было лицеприятие, и самое первое решение судья, выбранный по совету Юпитера, пастух, прельстившись наслаждениями, продал, обрекая свой род на гибель? Не иначе и впоследствии бывало: возьмите хоть судилище ахейских вождей – тогда ли, когда они по наветам обвинили в измене Паламеда, или когда в вопросе о воинской доблести Аяксу предпочли Улисса. А что вы скажете о том решении, принятом афинянами, людьми тонкими, наставниками в знании? Разве старец, которого дельфийский бог провозгласил мудрейшим из смертных, по наветам шайки не подвергался преследованию как развратитель того юношества, которое он удерживал от излишеств? Разве не был он погублен соком ядовитой травы, оставив несмываемое пятно на своих согражданах? А ведь теперь даже самые выдающиеся философы приняли его учение и клянутся его именем в своём стремлении к Блаженству. Но чтобы кто– нибудь не упрекнул меня за порыв негодования, подумав: вот теперь ещё философствующего осла мы должны выслушать, вернусь к тому месту рассказа, на котором мы остановились.

После того как окончился суд Париса, Юнона с Минервой, печальные и разгневанные, уходят со сцены, выражая жестами негодование за то, что их отвергли. Венера же, в радости и веселье, Своё ликование изображает пляской с хороводом. Тут через потаённую трубку с вершины горы в воздух ударяет струя вина, смешанного с шафраном, и, разлившись, орошает пасущихся коз, пока, окропив их, не превращает белую от природы шерсть в золотисто– жёлтую. Когда театр наполнился сладким ароматом, деревянная гора провалилась сквозь землю.

Но вот солдат выбегает на улицу и направляется к городской тюрьме, чтобы от имени народа потребовать привести в театр ту женщину, о которой я уже рассказывал, – за многочисленные преступления осужденную на съедение зверям и предназначенную к бракосочетанию со мной. Уже начали готовить для нас брачное ложе, блистающее черепахой, вздымающее груды пуховиков, расцветающее шёлковыми покрывалами. Мне же было не только стыдно при всех совершить соитие, не только мне было противно прикасаться к этой женщине, но и страх смерти мучил меня. "А что если, – рассуждал я с собой, – во время наших любовных объятий выпущен будет зверь, из тех, на съедение которым осуждена эта преступница? Ведь нельзя рассчитывать, что зверь будет так от природы сообразителен, или так искусно выучен, или отличается такой воздержанностью и умеренностью, чтобы женщину, лежавшую рядом со мной, растерзать, а меня, как неосужденного и невинного, оставить нетронутым".

Я заботился уже не столько о своей стыдливости, сколько о спасении жизни. Между тем мой наставник погрузился в хлопоты о том, чтобы должным образом устроить ложе, прочая челядь – кто занялся приготовлениями к охоте, кто глазел на зрелище. Мне были предоставлены все возможности осуществить свои планы: ведь никому и в голову не приходило, что за таким ручным ослом требуется присмотр. Тогда я крадусь к ближайшей двери, достигнув которой, пускаюсь во весь опор и, так промчавшись шесть миль, достигаю Кенхрея, который считается лучшей коринфской колонией и омывается Эгейским и Сароническим морями. Его гавань – одно из надёжнейших пристанищ для кораблей и всегда – полна народа. Но я избегаю многолюдства и, выбрав уединённое место на берегу у воды, распростёрши своё тело на лоне песка, подкрепляю свои силы. Колесница солнца уже обогнула последний столб на ипподроме дня, и в тишине вечера меня охватил сон.

ГЛАВ А ОДИННАДЦАТАЯ

Пробудившись около первой ночной стражи, я вижу полный диск луны, поднимающийся из волн моря. Посвящённый в тайны ночи, зная, что владычество Верховной Богини простирается далеко и нашим миром правит Её промысел, что веления этого светила приводят в движение всё и на земле, и на небе, и на море, то, сообразно Её возрастанию, увеличиваются, то, Её убыванию, уменьшаются, полагая, что судьба, уже насытившись моими бедствиями, даёт мне надежду на спасение, хоть и запоздалое, я решил обратиться с молитвой к лику Богини, стоявшему перед моими глазами. Я вскакиваю и, желая подвергнуться очищению, семикратно погружаю свою голову в море, так как это число было признано ещё Пифагором наиболее подходящим для религиозных обрядов. Затем, обратив к Богине орошённое слезами лицо, начинаю так: