— Ты делаешь слишком смелые обобщения, Лида. История человечества вообще кишит жестокостями разного рода. Например, тысячелетия рабства полны таких кунштюков, что если бы все они закладывались в нас, как ты говоришь, вирусами, так мы все являлись бы потенциальными маньяками.

— Не исключено, что дело обстоит именно так. Цивилизованность какая-никакая лёгким флёром прикрыла озверелую сущность людей, но уж если где-то прорвало, тут уж всех святых выноси, тысячелетнее дерьмо начинает бить фонтаном.

Негодование, нараставшее в Лиде за время монолога, спало, она опустилась на стул, и продолжила устало:

— И всё же, дорогой, смею думать, что мужчины и женщины не одинаково сильно простудились на сквозняке вечности. Ни я, ни другие девочки, никто из нас не знал, что в один отнюдь не прекрасный день нас отведут к ступеням храма. А взрослые мужчины добровольно приходили мучить нас, никто их за причинное место туда не тянул.

— Таким завуалированным образом ты обвиняешь меня в чём-то? Я тебя обижал? Твой обличительный пафос явно избыточен, если он относится только к твоей странной выдумке с храмами и богинями.

—Ты не обижал меня раньше, ты обижаешь меня сейчас, Вадик. Ты откровенно пренебрежителен к моей античной ипостаси, и только на том основании, что меня принудили заниматься ритуальной проституцией. Но я не выбирала эту судьбу. Это во-первых. А во-вторых, хорошенькая проституция, когда мы денег в глаза не видели, да и вообще не знали что это такое — деньги. И потом, чем выше поднималась я по так сказать карьерной лестнице, тем меньше было чего-либо имеющего отношение к плотским утехам. На последнем уровне, которого мне удалось достичь, начались изнурительные многочасовые, порой кровавые тренировки.

— В каком смысле — тренировки?

— Как бы это обозначить... в военно-спортивном, что ли. Как это ни смешно, но я почти горжусь тем, как лихо метала ножи и бесстрашно прыгала с пятиметровой высоты на каменистую землю. Подозреваю, что нас тогда уже начали готовить на роль ассасинов.

А происходившее на ступенях было просто-напросто изуверским и при этом, как можно догадаться, достаточно прибыльным способом отбора самых выносливых и живучих детей. Нас туда привели девчонок двадцать — это навскидку. Два года, два бесконечных мучительных года, и от всего выводка осталось трое.

Тёплым солнечным утром девочек после завтрака как обычно вывели на прогулку. Но обычности закончились сразу же за порогом — их повели не в то место в саду, где они всегда играли и бегали, догоняя друг дружку, а прямо в противоположную сторону. Сад там оказался запущенным, много деревьев стояло засохшими, а другие вовсе упали. Девочки, как полагалось, шли строем, попарно взявшись за руки, Лидия, разумеется, шла в паре со своей единственной подругой Зои. Воспитательницы — одна во главе колонны, другая в её конце — выглядели спокойными, но почему-то не отвечали на расспросы девочек о том, куда они направляются. Деревья расступились, и девочки увидели высокую каменную ограду; как раз напротив тропы, по которой они шли, оказалась заросшая диким виноградом калитка. Воспитательница вставила в замок калитки большой металлический ключ, который, как выяснилось, она всё время несла в руке, прикрыв его ниспадающим шарфом. Лидия догадалась о том, что сейчас они увидят, на секунду раньше, чем перед ними предстал храм.

Девочки много раз слышали о храме, но видели его впервые, и замерли потрясённо. Только, кажется, одна Лидия была разочарована зрелищем, да ещё Зои выглядела немного растерянной. Храм, который в представлениях Лидии окутанный нежным голубым светом парил по-над землёй, представлял собой мрачное и неказистое здание, где ну никак не могла обитать богиня. Такой дом подходит, скорее, злой колдунье, подумалось Лидии, но она тут же себя одёрнула — девочкам не раз повторяли, что Великие знают всё, что происходит в их головах, и за плохие мысли могут наказать. А мысль про колдунью была определённо плохой.

Храм стоял на невысоком холме, перерезанном широкими ступенями. Уже одно только возвышенное расположение храма должно было делать его в глазах Лидии величественным, но она видела только тоскливую мрачность, и всё явственнее ощущала притаившуюся внутри него опасность. Это тоже были плохие мысли, и Лидия сделала над собой усилие, чтобы проникнуться грандиозностью события. Это ей почти удалось, когда она заметила, что кучки лохмотьев, почему-то валяющиеся на ступенях, зашевелились. Она не сразу поняла, что испуганные глаза, выглядывающие из грязных тряпок, принадлежат людям. Их было несколько, и они оказались невероятно лохматыми и невероятно чумазыми девчонками, ровесницами Лидии. Грязнули смотрели на пришедших во двор храма с таким видом, будто приведения неожиданно впервые увидели живых людей.

Воспитательницы неспешно направились к калитке, прощально лязгнул замок, и девочки остались наедине с лохматыми приведениями. Спустя год их сильно прореженному выводку объяснили, что из полагающихся для испытаний двух лет прошла половина срока. Лидия и Зои кинулись друг к другу и затряслись в беззвучных рыданиях — за громкий плач или даже всхлипывания больно наказывали. Им верилось, что срок мучений вот-вот подойдёт к концу, а оказалось, что впереди их ещё столько же, сколько они перенесли.