Торговые ряды, куда они направлялись, тянулись до Токи Тельпака, примерно на сто пятьдесят метров, и освещались только одним фонарем посредине. Как только они вошли в темный проход, страх вновь охватил Хамрохон, она задрожала и тесней прижалась к мужу. Едва они приблизились к освещенному фонарем пространству, внезапно сзади них раздался грозный голос:

— Стой, вероломный деспот! Получай свою долю!

Все трое одновременно оглянулись и увидели мужчину, о котором говорила Хамрохон: он целился из револьвера. Никто не успел Шевельнуться, как раздался выстрел и крик Хамрохон. Она упала на землю. Хабибуллин быстро выхватил из кармана револьвер и выстрелил в мужчину. Тот тоже упал.

Насим-джан закричал, как безумный, и склонился над Хамрохон, которая упала навзничь, держась за грудь. Опустившись на колени, он приподнял ее, положил ее голову себе на грудь.

Несчастная была еще жива. Почувствовав рядом с собой мужа, она приоткрыла глаза, слабо улыбнулась:

— Вы живы… милый, слава богу!

— Хамрохон, любимая моя! — кричал Насим-джан на всю улицу. — Из-за меня… Ради меня пожертвовала собой… Подожди… открой глаза!

Хамрохон хотела что-то сказать, но не смогла, закрыла глаза и утихла. Только в уголках ее губ показалась тонкая струйка крови.

— Хамрохон! Хамрохон! — повторял Насим-джан, осыпая поцелуями ее лицо. — Не уходи! Не уходи! Открой глаза! О люди! Помогите! Боже, какое несчастье!

Но Хамрохон уже ничего не слышала, жизнь покинула ее. Исполнилось ее желание: она увидела своего любимого живым, предупредила его, защитила от смерти… Улыбка, застывшая на помертвелых губах, говорила об этом.

Низамиддин вошел в свой дом и, сняв темные очки и каракулевую папаху, свободно вздохнул и сел на диван. В прихожей горела лампа, свет от которой немного освещал комнату. Только теперь Низамиддин понял, как неосторожно и глупо поступил, терзался, но было уже поздно. Тогда, на собрании своей группы, он взял на себя обязательство убрать Насим-джа-на и председателя ЧК, но не подумал, что надо согласовать с друзьями свои планы…

Правда, времени не было; Низамиддин не хотел упустить благоприятного случая. Но он не подумал о том, что не все может получиться, как он задумал. Он решил, что Бако-джан непременно убьет Насим-джана, а потом либо убежит, либо люди из ЧК бросятся в погоню и убьют его. Если же ему удастся скрыться, тайна будет сохранена. Но чекисты вовремя прибежали на место происшествия, а Бако-джан остался жив, пуля Хабибуллы только ранила его. Его подняли и унесли. Конечно, когда приведут его в чувство, начнутся допросы, Бако-джан сознается, расскажет все. Что же делать?..

Низамиддин встал, накинул на плечи тонкий халат из алачи и тихо вышел во двор. Во дворе никого не было видно. Старуха, которая охраняла дом и жила со своим внуком в каморке за суфой, кажется, уже спала, потушив свет. Не спал, наверное, только давний его слуга Камбар, живший на внешнем дворе.

Включив свой электрический фонарик, Низамиддин по дорожке прошел во внешний дворик, небольшой, но очень красивый, и увидел, что Камбар в самом деле не спал. Он в мехманхане работал при свече: чинил фаянсовую посуду, скрепляя разбитые части заклепками.

Низамиддин запер на засов калитку и вошел в мехманхану. Камбар, зажав между коленями красный чайник, сверлил маленьким сверлом отверстия для заклепок.

— Не вставайте, мулла Камбар! — сказал Низамиддин. — Сидите в такое позднее время, даже не заперев калитку.

— Э-э, разве? — сказал Камбар, отложил в сторону чайник и привстал. — Так увлекся работой, что и не заметил, что время пришло. Мне казалось, что вы только что прошли во внутренний двор… Ладно, я сейчас!

— Я уже запер.

— Дай бог вам здоровья, назир-эфенди! А почему же вы не отдыхаете?

— Не знаю, не спится что-то, бессонница напала…

— Работа трудная…

— Да, трудная! — сказал Низамиддин, глядя на Камбара. — Вот у вас хорошая работа, спокойная, ни о чем не беспокоитесь, ни о ком не думаете, никому до вас нет дела, ваши разбитые чайники и пиалы не схватят вас за шиворот, не прикажут: делай так, а не этак… Вы можете быть спокойны. Вы сами себе и шах и визирь!

— Это верно! — согласился Камбар, беря в руки пиалу. — Хотя я и раб у порога вашего дома, но, благодаря вашей милости, с вашего согласия могу заниматься вот этим делом. Из кусков я собираю целую вещь, восстанавливаю ее. Вот эта пиала ударилась о камень и разбилась на три части, а я соединил их и снова сделал ее целой. Теперь из этой пиалы можно пить чай, воду, вино, теперь это уже не черепки, а вещь, которая пригодится в хозяйстве. Да, так можно собрать всякую разбитую вещь, только не человеческое сердце. А в ваших милосердных руках столько человеческих сердец, назир-эфенди! С сердцем будьте осторожны! Разобьете на кусочки человеческое сердце, тогда ничего уж не поделаешь. Его не склеишь, не соберешь кусочки, сердце не восстановишь…

— Да, да, верно вы говорите! — отвечал Низамиддин, невольно соглашаясь с рассуждениями Камбара, но, помолчав немного, добавил: — Вот видите, насколько ваша работа лучше моей. Вы никому не наносите обид, не разбиваете ничего, наоборот, склеиваете. А я вынужден проявлять иногда жестокость, разбивать сердца… Что делать! Такое у нас сейчас время! Мы разбиваем с надеждой потом восстановить, разбиваем, чтобы нас самих не разбили… Наше время, братец, — время разрушения. Если ты не будешь разбивать, разобьют тебя самого.