— А чем он плох?

Он свой человек, наша родня!

— Родня! — кипятилась Робия. — Уродина, длиннобородый, мужлан, в потрепанном халате!

— А ты, дочь моя, сама более достойных отвергла. Да и не такая уж ты и красавица. Надеюсь, что с Хамидханом ты обретешь свое счастье.

— Нет, нет, за него не пойду, лучше уж остаться старой девой!..

— Не отвергай! Ты знаешь строгость и суровый нрав отца. Выдаст за какого-нибудь арбакеша!

— Ну и лучше за арбакеша, чем за этого жалкого муллу!

— Что ты чепуху несешь! Хамидхан — человек ученый, образованный, знает толк в жизни.

— Нет, нет и нет!

— Ну и глупо! Все равно будет так, как велит отец. Мать сказала это в повышенном тоне и вышла из комнаты. Робия, рыдая, упала на ковер. Она оплакивала свою уходящую юность, свою зависимость от родителей, свою неволю. Казалось бы, все у них в доме есть, многие молодые девушки завидуют ее богатству. А счастья нет. Дочери мелких торговцев и даже простых чесальщиков шерсти вышли замуж за того, кто им нравился, нашли свое счастье, а она, дочь бухарского миллионера, обречена быть всю жизнь с нелюбимым человеком! Ее выбрасывают из родного дома, как ненужную вещь! Кому же пожаловаться на горькую долю?..

Робия понимала, что происходит: отказывая женихам, она не заметила, как шло время и она уже стала считаться старой девой, что роняет достоинство ее отца, набрасывает на него тень. Но нельзя же из-за этого оказаться в объятиях нелюбимого, скучного, холодного человека!..

И вот в эту страшную для нее минуту в комнату вошел ее младший брат, Халим-джан. Он увидел свою любимую сестру, лежащую на ковре, ее полные отчаяния глаза, красные от слез, подошел к ней, помог подняться, вытер слезы на ее щеках и участливо спросил:

— Что с вами, сестра? Вы больны?

Робия, всхлипывая, отрицательно покачала головой.

— Так что же с вами? Обидел кто-нибудь?

Робия чувствовала, что во всем мире только один этот ее брат, пятнадцатилетний юноша, заботливый и добрый Халим-джан поймет ее переживания и сделает для нее все что сможет.

— Замуж меня хотят отдать… — проговорила она, задыхаясь от слез, — этому… Хамидхану… — ей было противно даже произнести его имя.

— Хамидхану? — изумленно воскликнул Халим-джан.

— Да, уж такое мое счастье, невезучая я! Робия снова заплакала, припав к плечу брата.

— Что мне делать? Как быть?

Не смогу я с ним жить…

— А как отец к этому относится?

— Отец! — презрительно буркнула Робия. — Да он сам все это придумал! Пока был здоров, не обращал на меня внимания, а засел дома и заметил, что я уже старая дева. Вот хочет убрать меня поскорее, выбросить, как ненужную тряпку!

— А вы сами с отцом не говорили?

— Нет! Мать пугала меня: если, говорит, ты будешь отказываться, отец выдаст тебя за арбакеша… Я отца тоже понимаю, он стареет, болеет, настроение дурное…

— Давайте я с ним поговорю.

— Ох, Халим-джан, — Робия даже посветлела, — поговори. На мать надежды нет. Может, отец пожалеет?.. Не могу я… за Хамидхана.

— Будьте спокойны, непременно скажу. Отец вас любит… Халим-джан был умен и развит не по летам, умел различать, где черное, а где белое. Задумывался над сложностью жизни, над, казалось, неразрешимыми ее задачами. Он сетовал на отсталость своего народа, на его бедность, часто повторял известное двустишие:

Два-три года, проведенные в Москве, приобщение к русской культуре очень расширили его знания и представления о жизни. Он знал больше, чем не только его сверстники, но и люди значительно старше его. Учился он в свое время и в старометодной школе Бухары, и это тоже оказалось не напрасно: хороший, знающий литературу учитель привил ему интерес к чтению, к поэзии. Халим-джан читал стихи Хафиза, Саади, Бедиля… А живя в Москве, он изучал русский язык. Отец не жалел денег на образование сыновей, он пригласил для Халим-джана и его брата опытного, широкообразованного учителя, который не только учил их русскому языку, но проводил интересные беседы, в которых знакомил с духовным миром русского народа, с русской классикой. Познакомившись с произведениями великих русских классиков, он глубже понял и великие произведения родной литературы. Со временем он обратился и к газетам, читал и журнал «Молла Насреддин». Прочитанное Халим-джан проверял жизнью и все более убеждался, что встречавшаяся там критика правильна.

Пытливый юноша хотел видеть все собственными глазами. С этой целью он посещал — и довольно часто — крытые базары, торговый двор. В торговом дворе шла бойкая торговля каракулевыми шкурами. Там же их сортировали, красили, связывали в тюки для отправки в разные города и страны. Богатые торговцы восседали на обитых бархатом креслах и на деревянных суфах, покрытых коврами и одеялами.

Между делом они попивали чай, угощались сластями и фруктами… Расторопные слуги, подобострастно приложив руки к груди, выслушивали их приказания и молниеносно выполняли их.