Санси бросился к Нелиной с расспросами, но та, забыв французский язык, не могла ему объяснить, каким образом достался ей этот медальон, и все твердила:

— Acheter казак… soldat.

Ольга подоспела на выручку матери и рассказала Санси, как попал к ним в руки этот медальон.

— В армии Наполеона… убит… — шептал растерянно Санси, не выпуская из рук медальона и не сводя с него глаз.

— Не убит! — сказала Ольга. — Казак, снявший медальон этот, рассказывал нашему денщику, что ран на молодом человеке не было. Он был только оглушен!..

— Все равно погиб!.. — сказал Санси с отчаянием. — Еще хуже, если он попадется живым в руки безжалостным крестьянам. Я знаю, они безжалостны — эти русские, когда они видят в человеке своего врага!..

На старого француза страшно было смотреть: он был смертельно бледен, синие его губы подергивались в судороге, глаза бессмысленно уставились на медальон, который он стискивал онемевшей рукой.

— Отдайте мне этот медальон! — вдруг попросил он с невыразимой мукой в голосе. — Я вам за него перстень с бриллиантом дам — дорогой, крупный бриллиант, подарок великого князя Константина Павловича.

— Бог с вами! — замахала руками госпожа Нелина. — Стану ли я торговать чужими вещами! Бери его так себе, батюшка, коли он твой!

Ольга перевела слова матери.

— Да порадует вас так Творец небесный, как вы меня порадовали! — сказал Санси, целуя Нелиной руку; и вдруг, прижав к груди своей медальон, он, как женщина, громко зарыдал, повторяя: — Этьен, сын мой! Дитя мое! Они убили тебя… Нет, не они!.. — вскричал он вдруг неистово. — Это Наполеон! О изверг! Поплатишься ты, наконец, за все свои злодеяния!..

И он, как безумный, выбежал из комнаты, подняв руки кверху, словно призывая кару Божью на императора французов.

Долго все присутствовавшие не могли опомниться от этой неожиданной тяжелой сцены; даже дамское любопытство уступило место искренней сердечной жалости, хотя никто не мог вполне понять горя и отчаяния несчастного Санси.

Поахав и высказав все свои предположения насчет медальона, все гости разошлись. Но перед уходом Краевых было решено, что они с Роевыми и Нелиной уедут в Дмитров. Выехать они собирались все вместе, и с завтрашнего же дня — начать укладывать вещи.

етербург был и тогда уже красив с его изящными дворцами, гранитной набережной Невы и Фонтанки и замечательной решеткой Летнего сада. Много украсила его покойная бабка императора Александра — Екатерина Великая, — построив большие каменные общественные здания, между прочими Академию художеств, Большой театр, Биржу и Публичную библиотеку, выходящую углом на Невский проспект, самую длинную и широкую улицу Петербурга. Заведовали Публичной библиотекой всё люди с хорошим научным образованием, большей частью академики и писатели. Жили многие из них в каменных корпусах, находящихся возле Публичной библиотеки. В одной из таких квартир, довольно обширной для тогдашнего времени, лежал на старом широком диване тучный пожилой человек в пестром халате и читал книгу. Во всей комнате и вокруг него самого царил сильный беспорядок. На столах разбросаны бумаги, книги, гусиные перья, раскрытые перочинные ножи; тут же разложена большая карта России, а подле нее стоит грязная чернильница с остатками чернил, в которых потонули мухи. Из углов комнаты выглядывают прелестные мраморные изображения, на стенах висят художественно исполненные картины, под столом дорогой персидский ковер, весь изорванный и запачканный. К довершению описанного беспорядка во многих местах остались следы пребывания голубей, беспрестанно влетающих и вылетающих в отворенные окна и преважно расхаживающих по столам и всей мебели.

— А я к вам, Иван Андреевич! — говорит угрюмо вошедший гость, человек лет под тридцать, некрасивый, рябой, с суровым недовольным лицом.

— А, это вы, Николай Иванович! — приветствует вошедшего хозяин дома, не поворачивая головы и не отрывая глаз от книги. — Присядьте, батенька, я только вот эту страничку дочитаю.

Гость заглянул в книгу и сказал с досадой: бросьте, Иван Андреевич, охота вам всякую дрянь читать.

— Э, батенька! Надо же дать отдохнуть мозгам! — отвечает равнодушно хозяин. — А то они и работать, пожалуй, перестанут!

— Не вам бы на мозги жаловаться! — заметил гость. — Каждая ваша басня стоит целой драмы или комедии.

— Э, полно, батенька! Что нам друг друга хвалить! Каждый себе цену знает. Как ни хвалите, а моя последняя басня из рук вон плоха…

— Да что вас слушать! — сказал с досадой гость. — Вечно вы недовольны своим писанием. Вот попали бы вы в мою шкуру, так и совсем забросили бы писать.

— Ну, ну! Что вы там еще выдумали!

— А то, что размер стиха не подходит для поэмы Гомера. Стал я переводить «Илиаду» шестистопным ямбом, и такая злость берет иной раз, что готов бросить все мною написанное и начать снова переводить гекзаметром.

— Что это вы, батенька! Ведь у вас переведены уже несколько песен.

— Все равно. Пусть все переведенное пропадет, а этот шестистопный ямб убьет все дело.

— Гм!.. По мне так тоже лучше все сызнова начать, чем завершать плохонькое, — заметил как бы про себя хозяин, в котором читатель уже, вероятно, узнал знаменитого баснописца, Ивана Андреевича Крылова, а в его собеседнике — даровитого переводчика «Илиады» Гомера, Николая Ивановича Гнедича.

— Только вот в чем дело, батенька, — продолжал Крылов, поднявшись с дивана и положив руку на плечо Гнедича. — Не ошибаетесь ли вы, дружище? Может быть, так только — блажь какая на вас нашла?.. Прочтите-ка мне написанное, обсудим дело сообща. Ведь не шутка кинуть то, что писалось годами!