— Не забывай нас! — сказала Женевьева, порывисто обняв его.

— Пиши нам через патера Лорена, — добавил Франсуа.

Через несколько минут Этьен был уже на площади. Родные и знакомые новобранцев окружали их плотной толпой. Тут собралась вся семья Арман, провожавшая Ксавье. Глаза Розы были сильно заплаканы; даже хорошенькие ее бровки едва выделялись над покрасневшими распухшими веками.

Капитан Дюшо едва сдерживал своего рыжего жеребца, так и танцевавшего под ним. Офицеры окружали его. Сержанты делали перекличку.

Вот раздалась громкая команда Дюшо:

— По местам! Марш!

Новобранцы потянулись длинной вереницей к городским воротам. Мальчишки побежали за ними, крича: наши уходят! глядите-ка, глядите, как они маршируют! словно настоящие солдаты!..

Не прошло и получаса, как все скрылось из виду выступавших: огороды, дома, казармы, пороховые заводы… исчезли скоро и крыша ратуши, и высокая церковная колокольня… все точно потонуло в мглистом тумане.

Прошли новобранцы много селений. Перед каждым из них барабанщики поднимали неистовый барабанный бой. Новобранцы приосанивались и, с бодрым видом людей бывалых в походах, проходили молодцевато мимо женщин; а те, глядя на них, говорили грустно: «Это новички». Причем многие из них вздыхали о ком-нибудь из своих близких, где-нибудь тоже марширующих под треск барабанов. Особенно молодцевато выпрямлялся всегда Ксавье Арман, стремившийся во что бы то ни стало прослыть лихим солдатом в глазах начальников и новых своих товарищей.

На остановках новобранцев принимали большей частью радушно. Жители обязаны были давать им только ночлег, но они зачастую кормили их даром: то появится перед рекрутами молоко с ломтями домашнего хлеба, то картофель, иной раз даже и лакомое кушанье — капуста с салом.

Этьен едва доплелся до первого привала: такую несносную боль чувствовал он в ногах от непривычки к продолжительным переходам. Вероятно, и Ксавье Арману было подчас тоже невыносимо; он менялся в лице, спотыкался, но продолжал шутить и напевать, тогда как Этьен молча шел мерным шагом.

Нужда приучит ко всему! Селение за селением, город за городом — новобранцы так добрались до Франкфурта-на-Майне. Этот старинный немецкий город наполнен евреями. Улицы в нем так узки, что едва можно разглядеть неба между дымовыми трубами.

Тут начали сортировать новобранцев — кого в кавалерию, кого в артиллерию, кого в пехоту. И всем надели солдатскую форму. Свое прежнее платье им пришлось продать за бесценок евреям, несмотря на то, что многие из них преисправно торговались, стараясь вырвать у евреев лишний су, так необходимый солдату в походе. Тут же стали их обучать военным приемам и верховой езде. Этьена Ранже, Матье Ру, Ксавье Армана и Луи Сорбье поместили в конницу.

Они провели всю зиму между немцами, а весной их рассортировали по полкам.

Этьен и его товарищи поступили в легкую кавалерию генерала Себастиани и очутились в отряде короля неаполитанского Мюрата, женатого на сестре Наполеона.

Увидев в первый раз своего главного начальника Мюрата, Этьен поразился вычурности и оригинальности его одежды: венгерка, густо вышитая золотом, на голове модный бархатный убор вроде чалмы с пучком страусовых перьев; на груди золотые цепочки, на пальцах кольца… все это странно было видеть на таком боевом, отважном человеке.

Мюрат отличался храбростью, рыцарским великодушием и был любимцем Наполеона Бонапарта.

Стали поговаривать в войсках, что Мюрат командует передовым отрядом, который двигается к границе России.

На пути их обогнал император Наполеон. Он ехал из Дрездена в дорожной карете, запряженной шестериком. Его окружали пажи, адъютанты и конвой. Бывалые войска громко и радостно приветствовали императора, водившего их не раз в бой, еще когда он был только генералом.

Ксавье Арман пришел в неописуемый восторг от великолепной свиты императора. Он едва не сошел с ума при мысли, что многие из этих генералов в звездах и орденах были еще недавно мелкими офицерами, а многие офицеры — простыми рядовыми. С этих пор он только и мечтал сделаться офицером, а затем генералом и старался при всяком удобном случае показаться перед начальством. Нужно ли было переправляться вброд, он вызывался плыть первым, но его неумелость выказывалась при этом вполне, и он беспрестанно попадал впросак, и товарищи частенько поднимали его на смех.

— Наш Арман молодчик! — потешались они. — Первый в лужу лезет! Что боров, тину любит!..

— А помните, как он стадо быков за немецкую конницу принял?

— Добро бы баранов! — замечали некоторые в насмешку над союзниками-немцами, которых французы всегда недолюбливали.

— Без Ксавье Армана мы все пропали бы! — смеялась молодежь. — Он нас ведет, а не наши офицеры. В каждый лесок заглянет, на каждую горку первый въедет.

То беззаботно болтая, то молча перенося усталость и лишения, передовые отряды дошли в первых числах июня до границы Литвы и остановились лагерем близ Немана.

— Император неподалеку! — разнеслось вдруг по лагерю. — Он ночует в имении польского графа у Вилковишского леса.

— Стоит только ему самому появиться сюда, — говорили бывалые в делах солдаты, — так все и закипит.

— Я был с ним в деле под Маренго! — сказал один. — Задали мы тогда неприятелю перцу!

— При Маренго все не то, что при Аустерлице! — говорил другой. — Мы так там рубились, что страх!.. Всю русскую гвардию искрошили. Сам император похвалил нас, сказал: «Я доволен вами! Вы покрыли наши знамена вечной славой!».