— Я те дам баушку неловкими словами обзывать!.. — Но сам улыбнулся, и, взглянув на печку, тише прибавил:

— Ослабла старушка. Умом ослабла... Годы.

Потом погладил седеющую голову, на мгновенье задумался, легко вздохнул.

— Ладно! — бодро сказал он, отвечая каким-то, невысказанным своим мыслям. — Ладно... Василий, давай еще посчитаем. Куды же мы хлеб-от остатний девать станем?

— Прятать будем! — захохотал средний, Василий.

— Я те попрячу! — подхватил его смех отец. — Ну, — сгоняя смех со своего лица, продолжал он. — Оставалось у нас тридцать два центнера. Куды мы их сбуровим?

Василий сбоку поглядел на отца и нерешительно предложил:

— Нам, отряду бы сколь-нибудь отсыпал бы. Мы бы трубы новые купили или книг...

— Отряду? — переспросил Поликарп. — Ну, что ж. Вали, пиши — отряду два центнера...

— Я, тять, пять напишу...

— Я те напишу пять! Вали три!

Колька залез с грудью на стол и следил за карандашом брата.

— Тять, а, тять! — сунулся он. — А нам сколь?

— Кому это вам? — с веселой свирепостью обернулся к нему Поликарп.

— У нас тоже отряд! — храбро резал Колька. — И нам!..

Поликарп схватился за бока и весело захохотал:

— У, язвенские вы! Да вы этак все мои трудодни растащите! Грабители!..

В избе стало легко и весело. С печки раздавались глухие стоны обезпамятствовавшей бабки...

А с улицы, сквозь заиндевевшие окна, сквозь толстые стены избы просачивались радостные, взмывающие, задорные голоса и разливы гармони...