Шрифт:
Никакой надежды я ему не давала. Я относилась к нему очень хорошо, но только как к автору. Вы что шутите – сколько его стихов в ТЮЗе на «четвергах» прочитала! Сколько раз я читала его «Сорок четыре весёлых чижа»!
«Жили в квартире Сорок четыре Сорок четыре Весёлых чижа…» Но я почему-то думала, что это только Хармс написал. А потом я прочла в сочинениях Маршака, что это и Маршак написал. [12]Это ведь всё было так. Даниил мне много сам читал. Он мне рассказывал, читал. Я ему пела. Он безумно любил «Цыганочку». Тогда цыганские певицы перестраивались…
12
Татьяна Львовна Щепкина-Куперник (1874–1952), поэтесса, драматург, прозаик, переводчица, мемуаристка, детская писательница.
Я думаю, что он приходил ко мне поржать. Он так смеялся, когда я выпендривалась. Он всегда ко мне приставал: «Умирать будем?.. Уезжать будем?.. «Цыганочку» будем?..»
Он ещё говорил: «Щепкину-Куперник вспомним?» Она писала для нашей студии чудовищные стихи, – она тогда тоже перестраивалась. Я их так ненавидела, что даже помню, конечно.
Люди мысли, люди дела, Вы ко мне явитесь смело, Побросайте все станки, Книги бросьте из руки. Одарю я вас цветами, И мечтами, и лучами. В груди ваши я волью Новые восторги, силы. Вы мне любы, вы мне милы, Вы мне милы навсегда, Люди честного труда! [13]13
Стихотворение С. Маршака и Д. Хармса «Весёлые чижи», опубликованное в «Чиже», 1930, № 1.
И мы эту дрянь должны были читать. Дети, дети! Мы плевались её стихами.
Ещё я читала ему, я его всегда изводила:
Я б умереть хотел на крыльях упоенья, В ленивом полусне, навеянном мечтой, Без мук раскаянья, без пытки сожаленья, Без малодушных слёз прощания с землёй. Я б умереть хотел душистою весною В запущенном саду, в благоуханный день, И чтобы кипа роз дремала надо мною И колыхалася цветущая сирень. Чтоб не молился я, не плакал, умирая, А чтоб волна немая Беззвучно отдала меня другой волне… [14]14
Стихотворение С. Надсона «Молитва» (1880). Мемуаристка цитирует его по памяти, с пропуском одной строфы, изменением нескольких строк и тому подобное.
И я всегда ему это читала и говорила: «Я скоро умру и перед смертью буду читать эти стихи». Он всегда говорил: «Вы знаете, сколько вы проживёте?» – «Сколько?» – «Минимум сто». Я, кажется, к этому приближаюсь.
Я ещё тогда пела. А потом сорвала себе голос в нарвском Доме культуры. Я пела частушки и сорвала себе голос. У меня сестра пела, брат пел. Тогда пели в манере цыганской. И юбки поднимала, и шлёпала ногами, и выбрасывала ноги. И я всегда пела «Цыганочку».
Я читала при Хармсе всегда одни и те же стихи. Я не помню чьи.
Ушла… Завяли ветки Сирени голубой. И даже чижик в клетке Заплакал надо мной.
Что пользы, глупый чижик? Что пользы нам грустить? Она теперь в Париже, В Берлине, может быть. Страшнее страшных пугал Красивых честный путь. И нам в наш тихий угол Беглянки не вернуть. От Знаменья псаломщик Зашёл попить чайку, Большой, костлявый, тощий, В цилиндре на боку. На днях его подруга Ушла в весёлый дом, И мы теперь друг друга, Наверное, поймем. Мы ничего не знаем, Ни как, ни почему. Весь мир необитаем, Не ясен он уму. А песню вырвет мука. Так, старая, она: «Разлука ты, разлука, Чужая сторона».Это, кажется, даже Гумилёва. [15]
Любовных объяснений у меня с ним не было. Я относилась к нему как к старшему товарищу, которого надо развлекать. Я не знаю, намного ли он был старше меня. Я-то считала, что он намного старше. Другие звонили: «Я бегу!» Аон звонил: «Можно к вам зайти?» Я понимала десятым чувством, что я ему нравлюсь. Но в этом не было элемента, как между мужчиной и женщиной. Я уже привыкла к тому, что я мальчишкам нравилась. Но я его считала мужчиной.
15
Действительно, Н. Гумилёв, «Почтовый чиновник» (1914). Цитировано по памяти.
Он приходил, на каком-то языке произносил несколько фраз. По-английски, что ли. И потом делал рожу такую: непонятно? – «А что вы сказали?» – «Аэто я не скажу, что я сказал».
Он очень скромно себя вёл. Ужасно стеснялся, когда я его угощала. Уходил поздно, – засиживались до двух часов. Но он много читал, не только свои стихи.
Я не собиралась за Хармса замуж, – прямо скажем, он мне нравился как поэт, как талантливый человек, и нравился мне в это время Коля Акимов. [16] Но я видела, что он восторженно относится ко всему, что я делала. А когда видишь, что человеку нравишься, то лезешь из кожи вон, чтобы доставить ему удовольствие.
16
Николай Павлович Акимов (1901–1968), театральный режиссёр и художник.
Мне в моей жизни приписывали много романов. С кем увижусь – с тем у меня роман! Так и с Хармсом.
Однажды он был очень взволнован. Он сказал, что когда уходил из моего дома – а у нас закрывались ворота, – дворник открывал ему. А денег у него не было. И он его так благодарил: в его ладошку будто бы вкладывал кулаком деньги, разжимал кулак, а потом закрывал его ладонь, и дворник, убеждённый, что он дал деньги, кланялся, кланялся и кланялся.
И когда он мне это рассказал, я ему сказала: «Ну какое свинство! Что ж вы обманываете, – вы бы мне сказали, я бы вам дала деньги». Он говорил: «Ну не было у меня денег!..» А может быть, он всё это выдумал.