Тут уж насторожился я и даже решился попросить вернуть мне мою бумагу, как-то сразу поняв, что я сделал что-то нехорошее. Но Агдамов меня успокоил, улыбаясь всеми фибрами и глядя на меня одобрительно:

– Да вы не беспокойтесь. Вашу записку, кроме меня, никто не увидит. Я даже Фёдору Михайловичу её не покажу. Я вам это обещаю. Она просто поможет мне составить свою записку. Да не волнуйтесь вы так. Скажу вам между нами, так сказать, а пропо, другие тоже по моей просьбе писали.

Он пожал мне руку очень сердечно, и я ушёл, ободренный. А после засомневался: я вроде бы сделал полезное дело, а получилось, что я доносчик, или стукач. Я об этом своём поступке пожалел, но слово не воробей, вылетело, не воротишь. Тем более слово не только произнесённое, но ещё и написанное. Обозвал себя глупым дураком и стал жить дальше.

Вот с тех пор всё и началось. Ненашенский стал меня выживать самым примитивным способом. И не посмотрел на то, что я в последнее время много болел, надорвавшись на работе, и заработал себе хронический бронхит (спасибо доктору Ликову, он меня спас). Ненашенский пригласил к себе знакомую ему журналистку из газеты "Строитель" (такая противная пигалица) и дал ей задание подготовить критический материал о работе моего Управления. И она уж расстаралась: накропала две полосы в двух номерах.

Вот уж кого я не переношу, так это журналистов. Известно: вторая древнейшая профессия. Эти щелкопёры могут излагать всем известные факты (и грамотно!), но с такими вставками и намёками, что эти факты приобретают смысл, прямо противоположный тому, который на самом деле в них заключён. Это, конечно, журналисты придумали словесную формулу "так называемый" или "так называемая". Прицепи эту формулу к любому слову, и сразу становится понятно, что в этом слове заключено что-то плохое.

Жало статьи, её квинтэссенция, красная нить, на которую нанизыва-лись пустые слова, похожие на уснувших пескарей, висящих на рыбацкой снизке, были искусно смонтированы с простейшей и печальной закавыкой из жизни народного социалистического хозяйства, а именно невыполнением плана капитальных вложений. Это было бы грустно, если бы не было так смешно. Дело в том, что план капитальных вложений не выполнялся нигде и никогда. Исключение из этого правила, возможно, составляли разве что только отрасли народного хозяйства, связанные с обороной. Да и то ещё бабушка надвое сказала, сведения об этих отраслях всегда составляли страшную тайну. Не мог же Ненашенский, человек явно неглупый, не понимать, что "так называемая" критика его журналистки является обычным фуфлом.

И только спустя ряд лет я понял, что все эти руководители боятся своих подчинённых. У каждого за душой обязательно есть грешок (бывает и крупный). И кто его знает, что знает твой подчинённый (или может узнать) о твоих грешках. И что он может сказать или написать. Лучше от таких избавляться. Но я к Ненашенскому не в претензии: я хоть увидел, как живут нормальные люди в нормальной стране. И приехал в Москву из Хельсинки на купленном там автомобиле "Жигули" ВАЗ-2101, названным в народе "копейка". Приехал и узнал, что остался без работы. А мне до пенсии оставалось около двух лет. Потыркался, потыркался, оказалось, никому такой не нужен. От своих стариков не чают, как избавиться, а нового брать совсем глупо.

Стал звонить разным знакомым, с кем приходилось общаться по делам службы, надо, думаю, как-нибудь до пенсии перекантоваться. Все сочувствуют, а предложить ничего не могут. И тут Рябцев Анатолий Петрович (дай бог ему доброго здоровьица и долгих лет жизни!), референт из аппарата Совета Министров СССР, мне говорит жутко полезным советом:

– Знаешь, - говорит, - сейчас в стране такая катавасия происходит, никто ничего не знает, что дальше будет. Но приватно знаю, что многих отправляют на пенсию досрочно. Не ты первый в таком положении оказался. Попроси Ненашенского, пусть он обратится в Управление делами ЦК КПСС с ходатайством об установлении для тебя, в порядке исключения, досрочной пенсии союзного значения. А когда бумага уйдёт, мне позвони, я прослежу, чтобы она попала в хорошие руки.

– Ой, - говорю, - Анатолий Петрович, не знаю, как мне вас благода-рить. Но только, думаю, Ненашенский Фёдор Михайлович такую бумагу не подпишет. У него на меня зуб.

– А ты попробуй. Я почему-то уверен, что он подпишет.

– А можно я на вас сошлюсь, что вы мне такой совет дали?

– Можно. Я не возражаю. Хочу тебе помочь. Мы хорошо с тобой работали и всегда находили общий полезный язык.

Уж не знаю, что на Ненашенского повлияло, может быть, совесть в нём заговорила, но только он письмо, кстати, мною же подготовленное, подписал. Я даже не стал ссылаться на Рябцева. Но тому, конечно, сразу же позвонил, как раньше договаривались.

– Вот видишь, - говорит мне Рябцев, - я тебе говорил, что подпишет, так оно и вышло. Он только с виду такой сухарь, а так он человек добрый.

И через месяц я уже был пенсионером союзного значения с персональным размером пенсии 150 рублей. Вот, думаю, теперь я человек свободный, куда захочу, туда поеду. Не знал я ещё тогда, что вскоре все мои жалкие финансовые накопления, на которые я рассчитывал прожить безбедно, исчезнут, как сон и утренний туман. Начиналась разрушительная работа перестройки, затеянная Горбачёвым. И тут мне звонит Вася Захарченко: