«Да нет же, у меня и в мыслях ничего подобного не было, тем более что я прекрасно знаю, чем они там занимались».

«Правильно, мальчик, они не делали ничего вышеназванного, они там спали. Положили головы на синие сафьяновые подушки и, как были во фраках и не снимая перчаток, заснули на диване валетом и видели один и тот же сон про новый театр. Это я им явилась во сне с чудесной идеей. Не удивляйся, что я слишком молодо выгляжу, за моими плечами небывалый жизненный путь! Моя фамилия Грушецкая, и я горда каждой своей затеей».

Она горда, ей радостно, а мне плохо. Плохо, Лола, того и гляди вырвет. Вечером я совсем расклеился. Прости, но если бы ты могла прийти, сесть у кровати, открыть на коленях книгу, которую ты не читаешь, и вслух пробежать «Йасин». Ведь что проку от этих таблеток, глотаю пятую, выпиваю стакан морса, отвернувшись к стене, пытаюсь отвлечься от муторной ватности, овладевшей всем телом, и представляю, как двое счастливчиков поднимаются сейчас от Охотного Ряда по Тверской, чтобы через квартал повернуть направо к вожделенному зеленоватому зданию.

На правой стороне проезда темно, теснятся автомобили, на левой — свет, свет, бьющий в глаза свет электрических свечей. Нижняя половина фасада ослепительна и будто подвижна, верхней владеет ночь.

Внутри здания, при взгляде на театральную публику создается впечатление, что все друг с другом знакомы, всех объединяет общая цель, которая вовсе не заключена в предстоящем спектакле, хотя о нем уже говорят и еще как заговорят в антракте. Во всем, даже в стоянии в буфете и в толкотне около столика с программками, чувствуется неуловимо господствующий тон. У лестницы на бельэтаж молодой человек в элегантном костюме ожесточенно накручивает диск телефонного аппарата и отдает последние на сегодня деловые распоряжения, пристукивая по паркету носком ботинка. Из буфета доносится звон бокалов с шампанским.

Спектакль о Франции времен Людовика XIV, которого играет Сам, о подлых католических грымзах, об одной молодой стерве и о Мольере. Живая музыка, музыканты в черном с воротниками «жабо», которые совершенно скрадывают их шеи, так что головы кажутся по-игрушечному посаженными на плечи. Трубач с круглым плоским лицом, дряблыми щеками и маленьким носом с горбинкой, начинающимся из впадины между щелочек глаз, похож на сухую жабу. Название белоснежной части его туалета усиливает это впечатление.

О действии следует упомянуть, и вот либретто моего рассказа, то есть его краткое содержание: «Два приятеля пришли в театр. Билеты у них были на балкон, но они подкараулили два свободных кресла и сели в первом ряду партера. Во время антракта пили газированную воду и прислушивались к мнениям театралов. В начале второго акта разгневанный король резко встал из-за стола, и из его перстня выскочил бриллиант. Прокатившись по полу, камень остался лежать на сцене, временами поблескивая. Один из приятелей это заметил, и оба, волнуясь, принялись обсуждать, настоящий бриллиант или фальшивый. Разглядывая его в бинокль, они мечтали подобраться к беглому камушку. Действие пьесы гоняло актеров по всей сцене — схватки на шпагах следовали одна за другой, — но сосед справа неотрывно смотрел в ту же сторону, что и приятели. Вероятно, и он заприметил бриллиант. Спросив театральную программку, приятели выяснили, что антракта больше не будет, скоро финал. Один приятель посетовал, что жаль, мол, они не прихватили с собой цветы, иначе можно было под видом поклонников пробраться на сцену. Вышли они из зала вместе с остальной публикой и стали выжидать благоприятный момент, чтобы юркнуть обратно. Но у дверей встали служительницы театра, похожие на бдительных и непреклонных часовых. Приятели препирались, споря, кто пойдет и скажет, будто забыл в зале носовой платок или очки. Ни один так и не решился, уверяя, что бриллиант безусловно бутафорский. По дороге домой они окончательно рассорились, назвали друг друга трусами и больше уж никогда не ходили в театр».

Когда лекции читают в больших аудиториях, мы обычно сидим вместе с Маратом Устровым. Он читает журнал «Здоровье», а я пишу его почерком записки девушке с загорелым островитянским лицом, сидящей в соседнем ряду: «Алина! Во избежание процесса самозамораживания с моей стороны, немедленно сжальтесь надо мною. Сделайте это, не стесняясь подруг, в перерыве между лекционными часами или во время большой перемены. Ваш торжественный незнакомец, пьющий в Вашу честь академическую ересь крупными глотками».

Марат закладывает журнал расческой и с понимающим выражением смотрит на доску, где преподаватель аккуратно вычерчивает гистограмму, напоминающую пейзаж Манхэттена, если смотреть на него со стороны статуи Свободы.

— Не представляю, как мы будем это сдавать, — заявляет Марат, не отрывая взгляда от Манхэттена.

— На двоечки.

— Этот дядя — буквоед, мы с ним намучаемся. Неужели учить придется?

Окончив свои угловатые художества, лектор поворачивается к нам и согнутым пальцем тестирует микрофон. Раздается отвратительный визг искусственного животного, бедная аудитория втягивает головы в плечи, лектор извиняется и, покрутив ручку громкости, начинает голосом из бочки рассказывать о том, что же он так старательно рисовал все это время.

От того, что мое сознание опять отказывается поверить в дружественность звучащих слов и отгораживается от них мыслью ни о чем, неожиданно появляется сиреневая картинка воспоминания, и я вижу компанию девушек в ярких, чуть было не сказал снова «цветастых», майках, шортах и с рюкзачками, стоящих на противоположной стороне улицы. Одна из них, на роликовых коньках, подкатывает ко мне и предлагает купить для нее булку с изюмом, а потом вместе со всей компанией идти на пляж. У нее красивые волосы, громкий уверенный голос и нарочито спортивный вид. Я поспешно соглашаюсь, и девушка, отталкиваясь от моего плеча, отъезжает к подругам, а те бодро машут мне руками.