Ордин-Нащокин-младший, понятное дело, знал куда больше. Поскольку батюшка растил его себе на замену, то и требовал, чтобы сын изучал отношения между странами. А отношения между Данией и Россией складывались прелюбопытные. Отчего-то именно с этим государством хотелось заключать династические браки. Сперва Борис Годунов, в бытность свою уже царем, вздумал отдать дочь Аксинью за брата датского короля Христиана – Иоганна Шлезвиг-Гольштейнского, посулив в приданое не более не менее как Тверское княжество. Помолвка состоялась, но жених внезапно скончался. Потом, при царе Михаиле Федоровиче, было задумано отдать замуж царевну Ирину Михайловну за датского королевича Вальдемара Кристиана, сына короля Кристиана. Королевич прибыл, начались переговоры об условиях, и вскоре оказалось, что жених не желает принимать православие. Союз же с Данией был необходим: поскольку других православных стран кроме России Михаил Федорович в Европе не знал, то решил подружиться со страной лютеранской, противопоставив этот союз католическим державам, в особенности Польше. Дания также охотно брала российскую пшеницу, а также в ходе брачных переговоров можно было уладить давний спор о лапландских землях. Государь и решил, что балованный и совсем молодой царевич, как боярышня, поплачет и пойдет под венец. Вальдемара задержали в Москве силой и, в сущности, посадили под замок. Он попробовал вырваться с оружием в руках – не вышло. Усилия датских послов тоже плодов не принесли, и Вальдемар обрел свободу только после смерти Михаила Федоровича.

Сейчас в Дании правил король Фредерик, и Господь благословил его кроме старшего сына-наследника шестью дочками. Старшая, Анна-София, была уже почти что девицей на выданье. У государя Алексея Михайловича что-то тоже все больше царевны рождаются, но есть и царевич Алексей, шести лет от роду, и государыня царица рожать еще не отказывается, может, и другие сыновья будут. В голове у Воина Афанасьевича, много слыхавшего и читавшего о подготовке браков между знатными родами, образовалась мысль о союзе, в подготовке коего он бы мог принять участие. Он знал довольно о жизни русского двора и о российских порядках, датчанам это могло бы пригодиться. Но вот государевы письма… Нужны ли они датскому двору? Насколько Воин Афанасьевич знал, датские дела там не поминались – забот с Польшей, Швецией, Курляндией и Бранденбургом хватало.

Поскольку ему уже доводилось кататься по Двине на лодках, то он и не боялся путешествия от мола до борта пинасса «Минерва». Васька – другое дело. Его чуть ли не пинками пришлось в лодку сталкивать, и всю дорогу, все эти несчастные сто сажен, он под плеск весел громко молился.

Потом, с палубы, они втроем смотрели на Либаву. Палуба чуть гуляла под ногами, но Васька уже с ней освоился.

– Видите, ничего страшного. Пойду поищу капитана, – с тем Герхард скрылся где-то в недрах «Минервы».

Московиты, впервые увидевшие море и вдохнувшие морской ветер, молчали. Ощущение, что жизнь круто меняется, лишило обоих дара речи.

– Боязно… – вдруг сказал Васька.

Воину Афанасьевичу тоже было крепко не по себе. Только сейчас он уразумел, какую кашу заварил. Пока он блуждал в Курляндии, еще можно было в случае, если отцовские посланцы и люди герцога поймают, что-то наврать. Но выйти в море значило окончательно порвать связь с Московией.

– Ничего, Вася, – сказал он, скорее успокаивая себя, чем Черткова. – Мы же не к злодеям едем и не душегубствовать собрались. Мы собрались жить достойно! Не в грязи, не в простоте этой, не в грубости, а на иной лад – благородно, как благородным людям пристало. И батюшка сам говаривал: доброму не стыдно навыкать со стороны, у чужих, даже у своих врагов.

– Так-то оно так…

Удобств для мореплавателей на пинассе было маловато – отдельного помещения московитам не дали, поместили в дальнем углу матросского кубрика. У них было два дня, чтобы обвыкнуться в таком новом и малоприятном месте. Герхард сперва попрощался, нажелав множество успехов и удач, а взамен получив обещанные ему пятьдесят талеров. Потом, на следующий день, он приплыл в гости, привез большую корзину продовольствия.

– Это моя оплошность, – сказал он. – Я должен был позаботиться о том, чтобы вы не грызли матросские сухари.

Московитам это и не угрожало – сухари с червяками появлялись на матросском столе только в долгом плавании, а сейчас на «Минерве» все было свежее, только что доставленное с берега, и даже стояли на палубе клетки с курами – для капитанского стола.

В корзине оказались и бутылки с вином – причем вином странным. Это был голландский «брандвин», довольно крепкий; Герхард сказал, что хитроумные голландцы выучились перегонять обычное виноградное вино в этот головокружительный напиток, чтобы перевозка обходилась дешевле, а уж по прибытии бочек разбавлять содержимое водой, и оказалось, что разбавлять незачем – и так хорошо!

После пиршества на палубе московиты еле дотащились до кубрика, вместе с ними туда забрел и Герхард. А в ночь капитан по случаю попутного ветра распорядился ставить паруса, так что наутро «Минерва» была уже довольно далеко от Либавы.

Утром и Воину Афанасьевичу, и Ваське было сильно не по себе. Проснулись они до рассвета, и, к счастью, матросы догадались, что требуется двум позеленевшим московитам. Их дотащили до фальшборта и там с хохотом оставили.

Потом Васька с трудом растолкал Герхарда. Тот, осознав, что нечаянно уплыл в Мемель, смеялся чуть ли не до слез. При этом он чувствовал себя великолепно – как если бы морские плавания были ему не в диковинку.

– В Мемеле у меня есть знакомцы, найдется чем заняться, – сказал он. – А с моим товаром в Либаве ничего не сделается, я его у надежного человека оставил.

Поскольку ремесло бродячего торговца было московитам неизвестно, они и не задавали слишком тонких и глубоких вопросов.

Герхард, опекавший их всю дорогу, как опытная и ласковая нянька, бравший на себя все хлопоты, и в плавании был заботлив беспредельно. Он даже учил Ваську немецкому языку.

Васька Чертков вновь был беззаботен, как пташка небесная. При Ордине-Нащокине-младшем он чувствовал себя почти как за каменной стеной: воеводский сын, денег у него много, языками он владеет, в беде не бросит. И мысль о сказочных городах, где вольные нравы, веселье и приятное общество, книги не божественные, а светские и затейливые, грела его совсем еще детскую душу.