— Ничего.

— Весьма немного!

— Я человек действия, а не подковерных интриг, — ответил Охеда. — Разбирайся я чуть лучше в придворных дрязгах — быть может, жил бы теперь в замке, а не в этой лачуге. Мне остается лишь повторить: что я могу сделать для другого, если не могу сделать этого даже для себя?

— Думаю, вам стоит смирить гордость.

— А вы придержите язык, Бальбоа! — едва не подскочил рассерженный Охеда. — Следите за словами, если не хотите познакомиться с моей шпагой.

— Я признаю, что со шпагой вы могли бы и меня одолеть, — ответил тот. — Никто не сомневается, что вы лучший фехтовальщик на земле. Зато я мог бы взамен научить вас смирению, когда оно необходимо для дела, а нет более благородного дела, чем спасти принцессу Анакаону от виселицы.

— Мне и самому не дают покоя эти мысли, — пробормотал Охеда, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Затем повернулся к канарцу. — Ну а вы, Сьенфуэгос, вы тоже считаете, что я могу чем-то помочь принцессе?

— Не знаю, — честно ответил тот. — То есть, я не сомневался в этом, когда слышал о непревзойденном Охеде, но тот Охеда, которого я сейчас вижу перед собой, вызывает у меня большие сомнения.

— Этот костер давно отгорел, остались одни головешки, — тускло ответил Охеда. — Тридцать сражений, тысячи приключений в неизведанных морях и диких землях, сотни побед со шпагой в руке — вот к чему они меня привели, вот что от меня осталось.

С трудом верилось, что этот человек полутора метров ростом, изможденный, оборванный, иссохший от голода и лишений, совершенно не похожий на того странствующего рыцаря, каким представал в легендах, способен спасти принцессу из когтей дракона. Скорее уж он напоминал печального нищего, который сам нуждается в сострадании принцессы. Сьенфуэгоса охватило уныние, на миг подавившее его неукротимый дух.

— Вот черт! — воскликнул он под конец. — Сдается мне, что все эти невероятные истории о героях, злодеях, завоевателях и прекрасных принцессах на деле оказываются столь же унылой реальностью. Просто не верится, что когда-то Анакаона была знаменитой королевой, с ног до головы обвешанной драгоценностями, а вы — гордым и страстным любовником, который безоглядно бросал их в море.

— Да, так оно и было, но с тех пор прошло почти десять лет.

— И куда вы бросили эти драгоценности?

— В море.

— Ну разумеется, — проворчал Сьенфуэгос. — Понятно, что в море. А где именно?

— В нашей прежней столице: в Изабелле.

— Можете вспомнить, в каком именно месте?

— Возле пещеры, в полулиге к западу от усадьбы доньи Марианы.

— Там, где песок и скалы?

— Да, песок и скалы.

— Там очень глубоко?

— Откуда я знаю? — раздраженно бросил Охеда. — И вообще, к чему весь этот глупый допрос? Уж не собираетесь ли вы отправиться туда, чтобы найти золото?

— Если это поможет спасти принцессу, то да.

— Вы с ума сошли!

— Еще вопрос, кто здесь сошел с ума, — ответил канарец. — Тот, кто впустую разбрасывается богатствами, или тот, кто собирается их вернуть?

— С тех пор прошло много лет.

— Для золота времени не существует, — ответил Сьенфуэгос. — Годы над ним не властны. Возможно, оно по-прежнему там, а может быть, и нет, но в любом случае, стоит попытаться его найти...

— А вы действительно таковы, как о вас говорят! — рассмеялся Охеда, ткнув в него пальцем. — Сказать по правде, я не очень-то верил рассказам доньи Марианы, но теперь и сам вижу, что она говорила правду. Только человек, который отправился в Индию, будучи уверенным, что плывет в Севилью, может думать, что сумеет вернуть то, что поглотило море.

— Лучше быть мечтателем, грезящим о несбыточном, чем героем, оплакивающим свои неудачи.

Как Сьенфуэгос, так и Бальбоа решили расшевелить этого человека, которому едва исполнилось тридцать три года, а он уже из живой легенды превращался в обветшалую реликвию.

— Легко быть отважным и блистательным, когда все вокруг смотрят на вас с обожанием, как на непревзойденного мастера шпаги, — тем же тоном продолжал канарец. — Но сохранять мужество, пребывая в забвении, зная, что никому больше нет дела до вас, намного труднее. А мужество, знаете ли — это вовсе не обязательно умение выпустить кишки противнику.

Алонсо де Охеда стиснул зубы и закатил глаза, давая понять, что за последнее время он столько раз слышал эти слова, что они уже набили оскомину. Наконец он повернулся к индианке, по-прежнему неподвижно сидевшей в углу в позе сфинкса, и ласково спросил:

— Ну, а ты что скажешь?

— Золотой Цветок — луч света, озаряющий путь моего народа, — просто ответила та.

— Боже! — воскликнул Охеда. — Только этого не хватало! — Он повернулся к канарцу. — И что конкретно вы намерены делать?