— Есть еще одно дело, которое нужно уладить перед отплытием, — сказал он. — Это касается Арайи.

— Арайи? — удивилась она. — А что с ней не так?

— Она стала взрослой женщиной, хотя сама еще этого не осознает.

— Странно, что ты только сейчас это заметил. Я давно это знаю. Она настоящая женщина, причем прекрасная.

— В этом и заключается главная проблема, — заметил Сьенфуэгос. — Бонифасио, кажется, всерьез увлекся той индианочкой, а значит, на острове для Арайи не останется свободного мужчины. И это мне кажется несправедливым.

— Не беспокойся за Арайю, — заверила немка, слегка улыбнувшись. — У нее на этот счет свои планы.

— Какие еще планы? Она не похожа на разлучницу, крадущую чужих мужей, а до нашего возвращения может пройти много лет.

— Забудь об этом!

— Я не хочу об этом забывать, — отрезал канарец. — Это для нее последняя возможность остаться в Санто-Доминго, и она должна об этом подумать. Здесь у нее мало шансов найти себе пару.

— Она ни за что не останется, — убежденно ответила Ингрид. — Мы — ее семья; на всем белом свете у нее нет никого кроме нас.

— Но мы совсем не подумали о ней, — посетовал Сьенфуэгос. — Мы были настолько обеспокоены собственной безопасностью и спасением Анакаоны и не заметили, что Арайя уже не прежний ребенок, и пора подумать об устройстве ее жизни.

— Я об этом уже подумала, — прошептала Ингрид. — Мы с ней говорили об этом и пришли к соглашению.

— И о чем же вы говорили?

— Это наше дело.

— Это не ответ. Теперь мы одна семья, где все проблемы решаются сообща, и я — тот человек, который несет за нее ответственность. И я считаю неправильным, что у такой красивой девушки не будет пары, не будет даже возможности ее найти. Это может привести к конфликтам.

— Арайя никогда не станет причиной подобных конфликтов.

— Почему ты так в этом уверена?

— Потому что у нее уже есть суженый.

— Вот как? — удивился Сьенфуэгос. — И кто же это?

— Ты.

Если бы в эту минуту ему на голову рухнул кирпич, Сьенфуэгос не был бы так ошеломлен; он вдруг почувствовал, как палуба уходит у него из-под ног, а корабль погружается в глубины Карибского моря.

— Я? — произнес он под конец, совершенно ошеломленный. — Ты с ума сошла?

— Вовсе нет. Я разумна, как никогда.

— Я твой муж.

— Церемония нашего бракосочетания была, мягко говоря, спорной, — ответила Ингрид. — Но в любом случае, я считаю, что мы должны жить по собственным законам, и если Арайя согласна делить с кем-то мужчину, не думаю, что кто-то вправе нам это запретить.

— Согласна делить мужчину? — воскликнул Сьенфуэгос, вконец перепугавшись. — Ты хочешь сказать, что обсуждала с ней подобную низость?

— Что значит «низость»? — возмутилась немка. — Арайя любит тебя с первого дня вашей встречи. Я тоже ее люблю, а она любит меня, — она ненадолго замолчала, с глубокой нежностью коснувшись ее руки. — Я знаю, что мое время уходит. Пройдет два или три года, и она станет настоящей женщиной, как раз такой, какая тебе нужна, — она заглянула ему в глаза. — И что мне тогда делать? Смотреть, как ты страдаешь, не решаясь сказать мне о своих чувствах, и как существо, которое я считаю почти что своей дочерью, мучается от безнадежной любви к тебе? Или быть достаточно честной с собой, чтобы понять — мы по-прежнему сможем любить друг друга, только уже иной любовью?

— Я никогда не смогу ее полюбить, — спокойно ответил он. — Моя жена — ты, и я люблю только тебя, так было и будет всегда, сколько бы лет ни прошло, — он покачал головой. — А Арайя для меня — все равно что дочь или сестра. Я никогда не смогу к ней прикоснуться.

— Она тебе не сестра и не дочь. Пока еще ты не видишь в ней женщину, но мало-помалу придешь к этой мысли, — она поцеловала его в уголок рта. — Пусть время нас рассудит. Хотя на сей раз время окажется ее союзником и моим злейшим врагом.

— То, что ты мне предлагаешь — просто безнравственно. Никогда не предполагал, что ты можешь быть настолько бесстыдной.

— Вся эта нравственность — не более чем обычаи, внушенные нам с детства, — заметила она. — Для Арайи такое положение дел вполне нормально: многие туземцы так живут, — она улыбнулась своим мыслям. — В конце концов, христианство — почти единственная религия, считающая многоженство аморальным, а ты еще несколько месяцев назад даже не был крещен.

— Но теперь я крещен, я хочу жить по христианским законам, и никто не заставит меня поступиться ими.

— Хорошо. Значит, так тому и быть.

Тон, которым она это произнесла, заставил Сьенфуэгоса вздрогнуть; видя, что она собирается уходить, он поспешно схватил ее за руку.

— Постой! — взмолился он. — Не уходи! Что ты хочешь этим сказать?

— Именно то, что сказала, — ответила Ингрид с наигранным спокойствием. — Если ты не хочешь — значит, не хочешь, и точка. Ты и сам понимаешь, никто не может тебя заставить.

— Разумеется, никто не может меня заставить! И я считаю неправильным, что вы с ней тайком решили все за меня. Как будто ты решила подарить ей меня, словно ношеное платье, которое стало тебе мало. Я все же не платье, а человек, и у меня тоже есть чувства.