– Чтобы к пяти с половиной уверить ангела в предательстве?.. Да, обязательно.

– Ты же знаешь, зачем все это сказал.

– Легче мне от этого не стало, - Эдвард собственноручно вытирает с лица все слезные дорожки, но очередная порция соленой влаги, словно бы смеясь и издеваясь, прокладывает новые. Не собирается его отпускать.

– А Джерому станет, - убеждено произношу я, убрав ту пару хитрых слезинок у скул, что он пропустил.
– Папа спас ему жизнь. В который раз.

Сразу же после этой фразы, будто бы какая-то магия, какое-то колдовское заклинание в ней прозвучало, мужчина пристально на меня смотрит. Так внимательно, так испытующе… будто бы проверяет. Будто бы ищет что-то внутри. Малахиты сияют ярче любых алмазов. Их блеск – и от слез, и от благодарности, и от чего-то ещё, более значимого, более очевидного – адресован мне. Одной мне.

– Фиалка, - шепчет Эдвард, когда из ниоткуда взявшейся рукой, только-только вытиравшей слезы, толкает меня вперед. Не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь на его коленях. Причем основной вес по расчету приходится именно на правую сторону.

Он дергается, но ни единого звука не издает. Лишь дышит чуть чаще и тяжелее, чем положено, но не так, как могло показаться прежде от подобного зрелища.

– Ты – мой белый, - бормочет он, привлекая меня к себе, - не бросай, пожалуйста…

– Ну что ты? – за миг теряю все те чувства, с которыми недавно с ним говорила, - думаешь, я убегу? Куда, родной? Дай мне встать.

Ему до смерти больно от касаний, я помню. От простых касаний даже пальцами, чуть-чуть поглаживая, а тут…

Но не дает. Держит крепко.

– Позже, хорошо? – дрожит куда сильнее, но очень старается не подавать виду, - позже, Белла…

– А нога?.. – почти отчаянно спрашиваю я.

– Больнее уже не будет, - чуточку оптимизма просачивается в хриплый голос, - тише, сокровище… за это точно не волнуйся.

Вот к чему в итоге мы пришли. Истерика переросла в решимость, пусть и слезную. Видимо, какую-то часть боли он-таки отпустил.

Я сижу, боясь не то что пошевелиться, но даже слишком глубоко вдохнуть. Сижу, хотя знаю, что это последнее, что я должна делать при его приступе. Но раз Эдвард так хочет, раз он так решил, что мне остается?.. Излишним сопротивлением сделаю лишь хуже. Больнее.

– Выслушай меня, - резко выдохнув, просит Каллен. Слишком быстро и слишком внезапно.

– Я всегда тебя слушаю, - неловко бормочу в ответ.

– Нет, - знакомые лучше собственных глаза страшно вспыхивают – отчаянье, безнадежность и странная решимость слились в них в единое целое, - это другое. Сейчас мне нужно только твое внимание. Больше я этого никогда не расскажу.

Длинные пальцы, не дожидаясь согласия, торопясь, обвивают обе мои ладони. Удерживают без видимых усилий – бывают моменты, когда сила у Эдварда становится по-настоящему дьявольской. Но что значит «больше никогда»? О чем эта история?..

– Х-хорошо… - синевато-лиловая вена на бледной шее, извещающая о гневе и ярости мужчины – высших его формах – пульсирует. К тому же, мне кажется, внутрь малахитов закрадывается багрово-красный оттенок. Так и пылает.

Что происходит?

– Мне бояться нечего… - будто сам с собой тихо рассуждает он над моим ухом, - обещания я все нарушил, на заветы плюнул, а границы и рамки дозволенного канули в лету ещё когда я в первый раз увидел тебя… верно, нечего…

Не решаюсь перебивать. Никогда не слышала такого звучания баритона. В нем почти нет слез – да и на лице их не осталось. Только вот выражение, что оно приобретает, вряд ли можно назвать «спокойным» или хотя бы близким к этой планке. На миг посещает мысль, будто он в бреду. Лихорадка, да. Или агония… скорее агония.

– В день моего шестнадцатилетия, когда я стоял перед гробом матери за пару минут до того, как его опустили в могилу, я пообещал себе, что детей у меня не будет. И вообще тех, кого можно потерять, не будет, - Эдвард даже не сбивается, не прерывается на вдохи – он знает, о чем говорит, вполне ясно, - решающую роль в этом сыграл Карлайл. Ни до, ни после его смерти называть этого человека отцом я не намерен.

– Вы что-то?..

Эдвард безмолвно и легонько проводит указательным пальцем по моим губам, призывая к тому, о чем просил – слушать. Четко ведь сказал, что ничего, кроме внимания, ему сегодня не нужно. Вопросы придется оставить на потом. Послушно замолкаю.

– Он с самого начала был мелкой сошкой, которая ничего, ровным счетом ничего из себя не представляла. Мальчик на побегушках. Ну не мальчик – в пятьдесят-то лет… - его губы искажает насмешливая, ядовитая улыбка, - но на побегушках. И жила бы эта серая, никому сто лет не нужная рыбка тихо и спокойно, как и предписывает акулий устав, но что-то внутри треснуло, переломилось, и рыбка взбунтовалась. Ей следовало за такое сразу переломить череп, но черт знает почему, Патриций дал непутевому шанс дышать дальше. Зря, конечно…

Эдвард прерывается, наверняка заметив кое-где проблеснувший во мне испуг. Не понимаю, что к чему, к тому же, не могу пошевелиться и спросить – дела хуже некуда. Да и его тон, даже если не брать в расчет слова, пугает. Железный, беспощадный и наплевательский. При всей ненависти к… Карл… Карлу? Карлайлу – вот, он ведь сам папа… можно ли так?..

– В следующий раз рыбка действовала аккуратнее, - я получаю по-настоящему нежный поцелуй в лоб, намекающий, что ни ко мне, ни к Джерри, отношение этого ледяного человека, который пару минут назад заливался слезами, а на придорожной траве вел себя и вовсе как мирской безжалостный повелитель, не изменилось. Мой Эдвард здесь. Просто внутри. Поглубже пока, чтобы успокоился. Чтобы ему стало легче.