— В какой стороне этот ваш шериф?

— С вашего позволения, сэр, ровнехонько прямо по этой вот улице, а затем первое строение налево, приземистое такое, мрачное, ну чисто тюрьма, только без решеток на окнах. Там-то вы его и найдете, сэр. Осмелюсь также сказать, что разумно будет сделать это прямо сейчас, пока вокруг куча свидетелей, а трупы ирландцев лежат за городом целехоньки. Потом доказать шерифу вашу причастность будет трудновато.

— Неужели?

— Именно так. Он из тех, кто, как говорится, удачно залил золотом пустоту в звезде Давида.

— Нечист на руку?

— И весьма.

— Что ж, такой человек мне подходит. Нужно поговорить!

Управление шерифа оказывается точно там, где и указал ящероподобный, и состоит ровно из пяти помещений: прихожей-тамбура, кабинета шерифа, кабинета его помощника, кутузки и соединявшего все это разнообразие в единую конструкцию коридора. В коридоре я немного топчусь и смущаюсь — нигде не видно ни души — но потом решаю, что негоже бравому истребителю ирландцев пасовать перед пустотой и, кашлянув для приличия, ломлюсь к шерифу.

Точнее, пытаюсь вломиться. Этот парень сидит за своим столом и мрачно целится в меня из здоровенного револьвера, так что коротко заглянув в комнату, я счел за лучшее испариться за косяком. Но выстрелов не последовало.

— Я пришел к шерифу Джо Гарнега поговорить насчет убитой банды Брайсона о«Куилинна. И насчет вознаграждения тоже, — отбарабаниваю я, стоя спиной к стене снаружи комнатушки. Настроение у меня было так себе: а ну как шериф окажется припадочным? Стреляться с ним у меня нет ни малейшего желания — хватит пока что луж крови в закрытых помещениях, она ужасно воняет.

За стеной озадаченная пауза.

— Кто ты, черт тебя дери?

— Ваш ангел-хранитель, судя по всему, — предполагаю я. — Звать меня Самуил Химмельфарб… то есть что это я? Лейтенант… просто Лейтенант, чего уж там. Легендарная точность в устранении разнообразной мрази, кто угодно может подтвердить. О, ошибочка вышла — подтвердить не может никто, потому что они лежат с вышибленными мозгами как раз за городом, и шакал, и скорпион… что-то я увлекся. Словом, плохие ирландские и прочие парни вас больше не побеспокоят, потому что о них побеспокоился я. Торговцы подтвердят, они все… ну, по меньшей мере слышали. А я слышал, что за убийство банды полагается награда. Меня злостно дезинформировали, или под этими слухами все же имеется зернышко правды?

Не знаю, откуда из меня все это льется. Наверное, дни сурового общения с Батхорном дают о себе знать. А может, вся эта угрюмость начинает из меня куда-то выветриваться, и уже не так давит на сердце невидимая могильная плита с годами чьей-то жизни и чьей-то смерти

Алиса ее звали Алиса

да и недавние встречи с разными не вполне обычными собеседниками тоже, похоже, настраивают на какое-то мрачное веселье. Возможен, конечно, и третий вариант — бородатый и безмолвный смотритель маяка в моей голове уже напился крови, и больше ему пока не нужно, но мы ее, эту версию, не будем сейчас рассматривать.

— Входи.

Я вхожу. Шериф — крупный парень, шесть футов два дюйма самое меньшее. Не толстый, но тучный, голова кажется маленькой из-за объемистого пуза. Высокий лоб, отступающие с него в беспорядке черные, мокрые от жары курчавые волосы, маленькие темные глаза на грушеобразном лице. Не очень приятно его видеть, одним словом.

— Ты мне не нравишься, вот что, — выносит вердикт шериф Гарнега после беглого осмотра. — Ты не тот парень, которому будут рады в моем городе.

Я некоторое время кротко раздумываю над вежливым ответом, успокоившим бы шерифа, пока в голову мне не приходит универсальное решение. Оно изящно, просто, гениально — словом, довольно странно, что я не подумал о нем раньше.

— Пузо.

— Чего? — шериф надувается, словно воздушный шар. Видимо, решил, что я пошутить вздумал.

— Я говорю, что сейчас влеплю тебе пулю прямо в пузо, — вежливо поясняю я. Он щурит и без того невеликие глаза.

— Пошутить вздумал, пройдоха?

— Какие уж тут шутки, толстый парень. Час назад я убил шестерых. Ну, ладно, пятерых, один-то потом воскрес, так что это не считается. В моем револьвере, как говорится, еще горяч боек, а в сердце — стылая стужа. Я могу перерезать тебе горло ножом, или повесить на твоих же подтяжках, или выдавить глаза… или прострелить брюхо. Раны в живот болезненны, особенно если ты предварительно плотно перекусил — а ты, вижу, не отказываешь себе в этом. Мы одни в этой комнате, и я не опасаюсь удара в спину.