— Так и есть.

— Ты тоже, значит, догадался? — она кивнула. — Сообразительный парень. За что ты здесь?

— За что?

— Да брось. Можно сколько угодно притворяться, но в сухом остатке, перед самим собой — какой смысл? Мы все в глубине буши знаем, за что здесь оказались. Я, например, была плохой матерью.
– Она на секунду сбивается.
– Очень-очень плохой матерью. И довольно никчемной женой, надо сказать. Меня зарезал кухонным ножом очередной любовник. Широченным таким, знаешь, для резки мяска, настоящий тесак. Он всадил мне его в живот.

— Алика.

— Он был трус, — кажется, она меня вообще не видела, глаза подернулись поволокой и каким-то жемчужным блеском. — Даже не хватило смелости, чтобы вытащить нож. Он убежал из дома, а я осталась. Упала на колени, потом завалилась на живот, нож вошел еще глубже, только не ровно, а под углом — я почувствовала, как там, внутри, что-то оборвалось, и вдруг стало так тепло и спокойно, и я подумала «ну вот и конец…» И, кажется, заснула.

Она поглядела на меня внимательными, цепкими глазами.

— Только это был никакой не конец, мистер Лейтенант. Я пришла в себя здесь, ничего не поняла — какой, к черту, Дикий Запад? Галлюцинации? Это какая-то шутка? Инсценировка? Телешоу? Черта с два, и ты это знаешь. Это то посмертие, которое мы заслужили, ковбой. Так вот, я хочу знать: в чем твоя вина?

Лампы на стенах горят ровным желтоватым светом, по комнате плывет острый запах нагретого железа и керосина. А и какого черта, собственно?

— Была одна девушка… а потом умерла. А я убил тех ублюдков, которые позволили ей умереть.

— Шикарно, — оценила Алика. — Очень достойное решение. Только вот, судя по всему, среди тех, кого ты убил, были и невинные, иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

— Невинные всегда умирают за чужие грехи. Это закон.

— Здесь не поспоришь. — Девушка потянулась: долго, расчетливо, с прогибом, чтобы все можно было рассмотреть как следует. — Так или иначе, мы тут, похоже, застряли надолго. Что ты думаешь насчет скоротать время с обоюдным удовольствием?

— Я?

— Конечно, ты, Лейтенант. Разумеется, ты. И еще я. Если, конечно, ты сочтешь нужным.

Она, уже все решив, задрала пеньюарчик, легла на животик, подставив на обозрение всем желающим аккуратную попку, и приготовилась получать удовольствие.

***

— У тебя шрамы на груди, — говорит она некоторое время спустя. — Откуда они?

— Это важно?

— Мы застряли в месте между Землей и Небом. Или Землей и Преисподней, как тебе больше нравится. В невозможном месте. Здесь ничего не важно, только почему бы не побыть откровенными хотя бы здесь и сейчас. Кто ты? Как тебя зовут на самом деле?

— Лейтенант.

— Ну, как знаешь.

Мы лежим на том же самом диванчике, одежда разбросана по полу, туда же отправился и пустой и больше не нужный поднос, у меня в руке стакан с каким-то местным коктейлем - джин, мята, лимон и еще что-то, на вкус напоминает божественный нектар. В соседней комнате уже началось обычное для этого места веселье — там слышны девичьи визги, грохот посуды, и играет расстроенное пианино, где за тапера отдувается какой-то ушлый парень с красными замшевыми перчатками, свешивающимися из заднего кармана брюк. Мошенник, должно быть, а может, убийца. Других здесь не водится.

Алика, чьи теплые пальчики скользят сейчас по моей коже, невесело хмыкает.

— Можно сказать, что они нашли друг друга: хмурый любвеобильный мексиканец и дешевая бордельная шлюха. Будешь меня защищать теперь от всяких крикливых мудаков, любящих распускать руки не по делу, Лейтенант? Учти, здесь таких полным-полно, и нельзя сказать, что со временем эта ситуация изменится. Ты точно хорошо подумал?

— Боюсь, что все будет совсем не так завлекательно, — я шевелюсь, ставя стакан на пол, и мягкая девичья ладошка соскальзывает куда-то вниз. Впрочем, я не имею ничего против. — Видишь ли, я не планирую задерживаться в этой сточной канаве ни на секунду дольше, чем требуется.

— А я, значит, провожу здесь вечность потому, что жить не могу без грязи, вони, крови и песчаных бурь, верно? — Она достает из-под дивана оловянный пенал со спичками и, морщась, поджигает длинную сигаретину. Клуб густого синего дыма воняет, словно тысяча протухших яиц. — Не то, чтобы отсюда был официальный выход, ковбой. Да и вообще хоть какой-нибудь, пускай самый плохонький выход.

— Он есть, — говорю я, и девушка замирает, обратившись в слух. — И я намереваюсь им воспользоваться.