Точно, больницы — теперь я знал это точно. Лечебница тюремного типа для преступников с отклонениями в психике. Что же, вполне подходящее место для веселого парня вроде меня. И кстати, самое время нарушить воцарившуюся здесь иллюзию мира и дружбы. Для начала вполне сгодится и сопящий в две дырки Хосе.

Я осторожно переместился к его койке — хорошо, что он спал, отвернувшись к стене. Я навалился на него сверху, заломил руки, зажал рот ничего не подозревающему олуху. Прошипел на ухо:

— У меня заточка. Пикнешь — зарежу.

Хосе ничего не сказал, он только часто-часто моргал выпученными, слезящимися глазами и пытался сглотнуть — острый кадык ходил по тощей шее как поршень.

— Ответишь на пару вопросов — отпущу, и будешь как новенький. Побежишь по дорожке — а не ответишь, протянешь ножки, — добавил зачем-то я. В испанском эта ахинея не рифмовалась и звучала дико, но так получилось даже лучше. Хосе мелко-мелко закивал, на лице набухли капли пота, держать его стало скользко.

— Сейчас я уберу руку от твоего рта, и мы с тобой поговорим, — повторил я. — Тихо и спокойно, как хорошие друзья, если ты имеешь понятие, о чем я толкую. А друзья не сопротивляются и не зовут на помощь дюжих парней из коридора, которые только и знают, что звякать этой чертовой дверью, смекаешь? Пока ты держишься молодцом, смотри, чтобы и дальше так было.

Я чуть отпустил его, Хосе тяжело и часто задышал.

— Пор Мадре де Дьос, ты взбесился, что ли, омбре? — свистящим шепотом выдал он. — Ты же чуть не…

— Тихо-тихо — разве так нужно говорить с друзьями? — я покачал головой. — Лучше скажи, как тебя зовут, мой новый корявый друг.

— Что?.. Хосе, Хосе Серрано. Пор Хесус, амиго, ты по-настоящему меня пугаешь.

— Отлично Хосе, — выдал я ему позитивную мотивацию. — Переходим к следующему упражнению. Расскажи своему старому другу Хуану, где мы сейчас находимся.

Хосе повел безумными глазами вокруг.

— Это больница Сан-Квентин, амиго. Последнее пристанище для потерявших разум преступников. Или, по крайней мере, так они говорят. И ты, и я здесь навсегда — и не скажу, что я сильно об этом сожалею.

— Что ты сделал на воле?

Парень как-то странно пожал плечами. Маленький, смешной человечек — что он мог сделать?

— Какие-то сатос изнасиловали и убили мою жену и дочь. Я выследил и убил их. — Он немного подумал. — Жестоко.

Да уж, чтобы попасть в больницу для невменяемых маньяков, тебе стоило потрудиться.

— Я не жалуюсь, — Хосе внезапно показался очень печальным. — Мне все равно было не жить без них.

— А я? — настало время важных вопросов. — Что сделал я?

Он посмотрел на меня, как… ну, да, как на сумасшедшего. Это меня, честно говоря, порадовало. Приятно слышать от людей правду, и ничего, кроме правды. Или хотя бы видеть правду в их глазах.

— Мы про это говорили мало, — глухо сказал он. — Но слышал, что ты убил кого-то важного. Зарезал. А может, взорвал. Или и то, и другое.

Да, это похоже на меня.

— Часто сюда заходят проверки? Санитары? Охрана?

Хосе облизал губы.

— Не сказать, чтобы часто. Это блок Е, сюда помещают тихопомешанных. Ты считался как раз таким. Кормежка дважды в день, три раза в неделю часовые прогулки — вот и все.

Очень удачно. Все как под меня сделано.

Вопросы кончились, разговор иссяк. Пора было прощаться с гостеприимной камерой — тьфу, черт — палатой. Да и не люблю я разговаривать с покойниками.

Где-то далеко с лязгом открылась дверь.

Раз, два, три, четыре.

Пять.

Дверь закрылась.

<