Викторина в «Олимпии» представляет две темы — физическое обладание и воздействие искусства. Она была написана, чтобы шокировать, как один из первых в истории искусства эстетических экспериментов. Изобразив ее в такой позе, Мане сознавал, что именно хочет таким образом выразить. И после появления «Олимпии» все предшествующие картины стали историей. И все стоящее, что было создано после, относилось уже к современному искусству.

Я пыталась представить себе внутренний мир Викторины и размышляла над тем, насколько они были близки с Мане. Надеюсь, она разделяла замысел художника и осознанно являлась неотъемлемой его частью. В противном случае негативная реакция публики стала бы для нее настоящим потрясением. Мне было интересно, какой способ заработка предпочитала Викторина: физически мучительная работа натурщицы или же удовлетворение прихотей незнакомцев, что, несомненно, быстрее и в некотором смысле проще. Я размышляла над тем, спала ли она с Мане — до или после позирования — или вовсе нет? Я, конечно, не первая и не последняя натурщица, которая спала с художником, писавшим с нее портрет. На меня нахлынули воспоминания о периоде, ставшим отправной точкой в моей творческой карьере.

14

Шея уже начинала болеть. Я, обнаженная, сидела на стуле, закинув ногу на ногу, положив правый локоть на левое колено и повернув голову на сорок пять градусов. Это была четвертая и последняя поза на сегодня. На улице кто-то закричал, просигналил автомобиль, затем еще раз; обычное раздражение водителей в 10.45 утра в четверг. Ковент-Гарден просыпался. Десять пар глаз поочередно фокусировались на моем теле, затем снова смотрели в альбомы, чтобы отобразить увиденное.

Пока они тихо работали, не произнося ни единого звука, я разглядывала студентку, сидящую напротив меня. Ей было около двадцати; хрупкая блондинка с дредами; широкий рот, тонкие губы и выступающие скулы — скандинавский тип внешности. Лицо без следов косметики, веснушки на переносице, маленький, правильной формы нос. Глаза у студентки были цвета морской волны, то серо-зеленые, то лазурные, затем — оттенка гранита, — в зависимости от игры тени и света, проникавшего в студию через высокие окна в викторианском стиле. Девушка носила джинсы, испещренные переводными картинками с рыбками и ракушками, а сверху — длинную тонкую полоску фиолетового газа, которой она как-то ухитрилась обмотать себя, от талии до шеи, где ткань образовывала воротник хомутиком. На ее ногах были кроссовки небесно-синего цвета с пурпурными шнурками, словно созданные Матиссом, если бы он дожил до наших дней. Мне хотелось бы ее нарисовать, подумала я, это было довольно забавно, учитывая, что в настоящий момент она рисовала меня.

Тишина была прервана появлением взъерошенного мужчины среднего возраста в старых выцветших вельветовых брюках и фланелевой рубашке в синюю и красную клетку, открывавшей шею и черные с проседью волосы на груди. На правом запястье у него был медный браслет, а на пальце — толстое платиновое кольцо. Все глаза поднялись на Джеффа Ричардса, внимание рассеялось, и студенты принялись собираться. Я сделала несколько кругообразных движений шеей, чтобы размять ее, потом поднялась со стула и натянула черное платье с короткими рукавами.

Девушка с ракушками и рыбками разговаривала с Джеффом. Я подошла к ним, постояла в нерешительности.

— Я читаю лекцию по Бодрийяру в четыре часа в аудитории номер два, — говорил он застенчивым и мягким тоном. — M-может, вам стоит прийти послушать?

Девушка утвердительно кивнула и улыбнулась одними уголками рта. Она находит его привлекательным, подумала я.

Джефф заметил, что я слоняюсь поблизости, и повернулся, чтобы поздороваться.

— Привет. Как все прошло сегодня?

— Хорошо, — ровным голосом ответила я, стараясь не встречаться с ним взглядом. — На следующей неделе в это же время?

Он кивнул и провел рукой по волосам. Не раскрывай наш секрет, подумала я. Мы оба знали, что я увижу Джеффа сегодня, в его студии, после лекции, на которую он только что ссылался.

Приблизился еще один студент, и я отошла. У дверей я столкнулась с девушкой в рыбках-ракушках.

— Привет, — сказала она, с интересом глядя на меня и открывая передо мною дверь.

По ее произношению можно было судить об истории всей ее семьи: нечеткая первая гласная и затянутая последняя. Это была дочь богатых родителей, на которую наложила свой отпечаток школа искусств; за внешними проявлениями угадывалась непохожесть и стремление не соответствовать общепринятым английским стандартам. В ней, казалось, в самом деле было что-то скандинавское.

— Я не встречала тебя в колледже, — продолжала она. — Меня зовут Петра.

— Нет, я не учусь здесь, — привычно отвечала я. — Я лишь позирую на практических занятиях у Джеффа. Я учусь на актрису.

Лицо Петры просияло:

— Очень интересно. Хочешь сигарету?

Мы с Петрой замечательно провели день в Национальной галерее, прохаживаясь среди работ старых мастеров, неожиданно прерываясь, чтобы не слишком увлекаться рассматриванием произведений искусства. Нам гораздо важнее было узнать что-то друг о друге, чем о картинах. Как выяснилось, Петра одновременно учится на двух отделениях — изящные искусства и мода. У нее был непредсказуемый заразительный смех и оригинальное чувство юмора. Я поняла, что, наконец, нашла подругу. Благодаря Петре я попала на первую в моей жизни лекцию по искусству.