Спектакль. Режиссер (мастер более всего разговорного жанра) без вкуса и меры. Клоунада, балаган. На главной роли актер из оперетты. Зритель доволен. Автор в театре. Автор кланяется, автор на подмостках. Шампанское. Ночью у актеров».

В журнале «Театр» появилась рецензия на таганрогский спектакль «Прощание в июне». Автор публикации З. Владимирова посмотрела постановку на гастролях труппы в Харькове. Своеобразия пьесы, ее непохожесть на то, что шло тогда на местных театральных сценах, рецензент не обнаружила. Отзыв ее написан языком, который и сегодня широко применяется авторами театральных рецензий. Недостатки спектакля, например, она излагает так: «Всё там есть — и перебор моторного движения, и недоработанность внутренней подоплеки событий, и нехватка психологической глубины у главного героя (хочется знать, что все-таки стоит за его озорством и бравадой, в чем его одержимость наукой, отчего он все время воюет с ректором), и однолинейность в изображении этого ректора, представленного ретрограднейшим ретроградом в сером, и инфантильность взятого автором тона, и штампы “студенческого” спектакля, далеко не отринутые театром». Но труппу надо было поддержать, и рецензент переводит разговор в благостное русло: «В. Цесляк поставил спектакль о нравственной стоимости компромисса, он приоткрыл нам будущее героя как преуспеяние без гармонии и заставил остро почувствовать, что никакие успехи Колесова в науке не искупят этого предательства в начале пути, этой расчетливости, позволившей ему вступить в торг, где одна из ставок — любимая девушка. Об этом говорит и вдруг прорезавшаяся уклончивость в повадке Колесова, его забегавшие глаза, и молчаливое неодобрение друзей, и гнев Тани, гнев, однако, не громкий, граничащий со стыдом за близкого человека. Сгущается атмосфера спектакля, начавшегося как студенческая комедия, и напряжение разрешается лишь в момент, когда Колесов рвет с таким трудом добытый диплом. Это — катарсис в добром старом смысле, он приносит зрителю уверенность, что сознание вины выстрадано героем и подобного не будет в его жизни.

Пьеса Вампилова стала трамплином для современного разговора, и все лучшее в ней прозвучало в спектакле, и сам театр предстал перед нами иным».

На подобные отзывы не стоило обращать внимания. Знатоки такого рода, как и заказчики их опусов в театральных и литературных изданиях, заранее настраивали себя, как нужно оценить очередной спектакль: если автор пьесы — корифей, то надо подпустить что-нибудь возвышенное, «цицеронистое», ну а если драматург без громкого имени, а тем более новичок, то годятся и дежурные слова. Общение с выдающимися режиссерами у Вампилова было еще впереди, их оценки прозвучат позже. Пока же автор опирался на собственную веру. Конечно, поддерживало и внимание тех театральных коллективов, которые показывали на своих сценах «Прощание в июне». Наверное, тогда, в 1966–1967 годах, Александр уже мог произнести слова, которые он написал за два месяца до своей гибели: «Пусть теперь некоторые попробуют сказать, что нет такого сочинителя пьес. Кто им теперь поверит?»

…Итак, в июне 1967 года учеба на ВЛК закончилась. «В последний раз, — вспоминал сокурсник Вампилова Н. Сидоров, — слушатели, преподаватели и руководители курсов собрались вместе в Ореховом зале ресторана “Прага”. Было шумно и весело. Много шутили. Пели. Поэты читали стихи и оды, написанные специально к прощальному банкету. Он удался на славу.

Еще перед отъездом в Москву на учебу владимирские художники подарили мне несколько своих картин и этюдов.

— Будем разъезжаться по домам, — пообещал я Саше, — можешь выбрать и увезти в Сибирь любую картину.

Примерно за день до моего отъезда Саша пришел с расставальным угощением. В последнее время он подолгу пропадал из общежития. За два года жизни в Москве у него появились новые друзья и знакомые. Вот и объезжал их, прощался. Имелись у него дела и в столичных издательствах и театрах.

Наш импровизированный прощальный ужин проходил на сдержанно-серьезной ноте. Без шуток и анекдотов… И только уходя к себе, Саша наконец решился сказать о своем выборе:

— Можно, я возьму из твоей коллекции вот этот этюд?

Теперь, когда Вампилова нет в живых, я частенько задумываюсь над вопросом: почему он выбрал именно тот рисунок? Ведь были же лучше и по сюжету, и по исполнению. Но Саша потянулся к этюду, на котором был изображен летний пейзаж с перевернутыми лодками на берегу водоема. Почему именно с лодками, да еще и с перевернутыми? Просто мистика какая-то! А может быть, этот кусочек холста напомнил ему родной Байкал?»

Глава девятая

СКВОЗЬ ТЕРНИИ

Вернувшись из Москвы, Вампилов сразу приступил к работе. Пьеса «Прощание в июне», как мы помним, была уже напечатана. Теперь ему хотелось опубликовать — поначалу хотя бы в местном альманахе — комедию «Предместье». Первые два названия ее, «Женихи» и «Нравоучение с гитарой», были отброшены. Вместе с новым названием складывался и существенно перерабатываемый текст. Одновременно писалась и новая пьеса.

Саша любил сговариваться с друзьями — с одним, с двумя, а то и с компанией побольше: давайте махнем куда-нибудь в тихое место, в заштатную гостиничку или в какой-нибудь домик на природе, и будем там писать в свое удовольствие. Днем работать, разойдясь по комнатам, по таежным полянкам, а вечером обсуждать написанное, выслушивать дружеские советы, гулять по окрестностям или сидеть у костерка. В первые журналистские годы он то и дело предлагал кому-нибудь из приятелей сочинить опус совместно, и это, бывало, осуществлялось. Теперь было не до того. Но посидеть за срочной работой бок о бок с писателями-ровесниками — особое удовольствие!

На этот раз сошлись вчетвером. Геннадий Николаев описал эту творческую вылазку в своих мемуарах:

«Вспоминаю лето 1967 года. Монтёрский пункт на двадцать третьем километре по Байкальскому тракту… Рядом с небольшой электрической подстанцией бревенчатый дом на две квартиры». В одной из них устроились «мы, четверо иркутских литераторов: А. Вампилов, Д. Сергеев, В. Шугаев и я, на все лето получившие благодаря… расположению ко всем нам главного инженера Иркутскэнерго великолепную, временно пустующую квартиру с видом на лесную просеку и высоковольтную линию. Три комнаты и кухня — о чем еще можно было мечтать!..

Вампилов в то время работал над “Утиной охотой”. Он сидел перед окном за самодельным столом, сколоченным из грубых досок и накрытым газетой. За окном неназойливо гудели трансформаторы, на проводах чернели какие-то задумчивые птицы, названия которых никто из нас не знал, но они были нам симпатичны, потому что хотя и видели все вокруг, но всегда помалкивали. Вампилов часто выходил на крыльцо, подолгу стоял, глядя на лес, на просеку, убегающую в синюю даль, к Байкалу, думал, мечтал. Думал о пьесе, мечтал о Байкале. “А нет ли чего-нибудь такого на берегу Байкала? — спрашивал он, обводя широким жестом подстанцию, ЛЭП, монтёрский пункт. — Вот там бы окопаться!” Байкал всегда тянул его к себе. Многие годы он вынашивал мечту купить на берегу Байкала домишко, какую-нибудь развалюху, чтобы можно было хоть летом приезжать и жить там месяц-другой.