— Ну чего тебе не отдыхается, скажи на милость? — выговаривала она мужу, когда замечала, как он начинает вздыхать, ворочаться по ночам без сна, тоскуя по дивизиону, как по родному дому. — Неужто не надоела тебе Твоя Среднеазия? Успеешь еще пыли наглотаться! Дыши вон свежим воздухом, по лесу походи. Можно подумать, без него дивизион зачахнет!

Он молчал, не спорил. Анюта бы его поняла, если бы осталась жива. Сердцем прикипел он к своей части после той памятной ночи в июне. Самым дорогим в его жизни и была служба. Женился, чтобы не вековать бобылем, в одиночестве. И к Маше испытывал не любовь, а благодарность скорее — за обиход, за сыновей, за ее любовь к нему.

Вот почему и теперь гвардии подполковник не мог изменить своей привычке. Он бы еще больше измучился, если бы не поехал. И, подпрыгивая на выбоинах и ухабах, обливаясь потом, он все равно был доволен, что сделал по-своему. Савельев, конечно, хорошо понимал, что противопоставлять себя, поднаторевшего практика, этому «академику», теоретику, несерьезно и несолидно в его возрасте, но горечь ухода питала его упрямство, которое он уже однажды переломил, когда писал рапорт об увольнении. И, забыв о жаре, Савельев прикидывал в уме, какие задачи придется решать его дивизиону и как сподручнее их решать, совсем выпустив из виду, что в районе сосредоточения командование должно перейти к его преемнику.

Майор Антоненко, сидевший позади подполковника Савельева, в тесном пространстве между стояком радиостанции и бортом машины, чувствовал себя прескверно. Но в отличие от Савельева его состояние ничем не уравновешивалось. Майора угнетал зной, хотя внешне это и не было заметно: новенькое полушерстяное обмундирование, насквозь промокшее от пота на спине, было застегнуто на все пуговицы и туго перехвачено таким же новеньким ремнем. Зато внутри его накапливалось, поднимаясь, точно тесто на дрожжах, раздражение. Но это выражалось только в излишней резкости движений, когда он смахивал с лица капли пота поначалу белоснежным платком, и, пожалуй, в подчеркнутом безразличии взгляда, с которым он обозревал окрестности через голову Савельева.

Довольно скоро это занятие наскучило ему: местные невзрачные ландшафты, бесконечные однообразные песчаные дюны, далеко на горизонте как бы плавающие на воздушных голубых подушках, не могли долго привлекать его внимание.

И где-то с трети пути майор Антоненко начал сожалеть, что согласился поехать на эти учения. В любом случае он имел полное право отказаться. Ведь он прибыл ночным поездом, толком не выспался, не получил облегченного обмундирования — прямо с корабля на бал. Можно подумать, не учения, а всамделишная война! Спрашивается, какой толк от этой поездки? Добро бы принял дивизион — тогда куда бы ни шло. А то, как сказал командир дивизии, его задача — присматриваться, как действует в пустыне и горах подполковник Савельев. Изучать специфику управления огнем на опыте старого командира. Во-первых, если он такой опытный, то зачем его увольняют из армии? А во-вторых, знает он таких вот опытных с их дешевыми приемчиками. На стажировке видел одного: фуражку на лоб надвинет, глаз прищурит, на цель посмотрит и выдает на огневую позицию команду — точнее невозможно. Думал, никто не догадывается, что у него по краю козырька специально тысячные деления нанесены. Стариковские штучки-фокусы! И Савельев, верно, что-нибудь в этом роде приготовил — перед ним щегольнуть…

А может, он здесь, чтобы научиться работе с людьми, как советовал генерал? Ну, во-первых, за три дня учений ничего не увидишь. И во-вторых, сам не маленький. Не из школы в академию поступал. Успел батареей покомандовать. Старшего лейтенанта досрочно получил, — значит, неплохо справлялся? Конечно, всяко бывало. Случались и неувязки, не без этого. Ну так сам же в них и виноват. Наука ведь несложная: за всем глаз, и пожестче дисциплина. Все случаи жизни, уставами расписаны, вот и выполняй. И вся педагогика. Антимонии всякие некогда разводить — мне за два года солдата, артиллериста грамотного сделать надо. Какие уж тут откровения могут быть у Савельева? Да и нужны ли они, еще вопрос!..

Антоненко отдавал себе отчет в том, что его рассуждения — плод плохого настроения, вызванного этой непривычной для него одуряющей жарой и духотой, этой теснотищей. И конечно же напутствием Вики, когда его вызвали по тревоге из гостиницы. По-своему, разумеется, она права: в день приезда муж оставляет ее одну с малышкой на руках в гостинице, среди незнакомых людей. А она и так простить не может его за то, что он, имея право выбора как отличник, напросился при распределении в этот богом забытый край — к черту на кулички, как она говорила. Дескать, видали, какой сознательный выискался!

Пока на скорую руку собирался, много обидного пришлось выслушать от нее. Даже пообещала, что уедет к матери, пока он «на своих учениях раскатывает». С нее станется, чего доброго! Вот и воюй, когда у тебя тыл такой шаткий. Он вспомнил сердитое лицо Вики — тонкие брови сломлены, уголки губ дрожат от обиды, вот-вот расплачется, но в глазах нет слез. Самолюбивая очень, слабости не покажет. Всю жизнь в большом городе жила, а он возьми да и увези ее в пустыню. Обманул, получилось. Она рассчитывала, что муж, если не в адъюнктуру поступит, то хоть город приличный выберет. Интересно, а как насчет «рая в шалаше», любви? М-да, не место здесь для анализа чувств. Но все равно настроение уже испорчено.

А ведь поначалу он обрадовался вызову посыльного: как хорошо, думал, что с корабля на бал, что с первого дня может показать себя. Выбор места службы совпадал с темой его диплома, в котором он разрабатывал принципы управления огнем дивизиона в горах и пустынях при современных методах ведения войны. И сейчас ему хотелось убедиться на практике в своей правоте, понаблюдать, как в таких условиях работает Савельев. Как ни крути, что там на него ни наговаривай насчет «стариковских штучек-фокусов», а подполковник все же полтора десятка лет здесь служит. Есть, наверное, что перенять у него — практика большая.